— Я не знаю, зачем попросила винтовку, — говорю ему в спину, на что Сережа замедляет шаг, оказавшись рядом со мной. — Мне кажется, что это нужно.
— Я так и понял, — кивает он, приобнимая меня. — Не тяжело?
— Знаешь, нет, — отвечаю я. — Хотя должно быть, учитывая, как она мне задницу набила. Но не тяжело почему-то.
— Да, кино и немцы, — резюмирует Сережа, вздохнув. — Ладно, тезис о «не бывает» повторять не будем.
Я понимаю, что он имеет в виду, отлично осознавая, что так действительно не бывает, винтовка всяко тяжелая, а я ее почти и не ощущаю. Тем не менее любимый прав: от моих размышлений на эту тему ничего не изменится, так что нечего тратить время. Раньше или позже мы окажемся в этой «школе», где, я надеюсь, хоть что-то будет реальным. Кроме того, сейчас, например, сердце себя ведет хорошо, а ну как еще какой сон приснится, что будет? Тоже вопрос, потому что так не бывает.
— Вот тут мы и заляжем, — говорит Сережа, доставая накидки. — Дядь Михайло, вам есть смысл отойти метров на десять для перекрестного контроля.
— Да я… — сопровождающий нас партизан явно смущается, хотя я не понимаю почему. Зато Сережа, судя по его улыбке.
— Сейчас мы уляжемся, — сообщает мне любимый, обустраивая место. — И будем смотреть во-о-он туда, на передвижения фрицев. Потому что для устройства ловушки им надо двигаться.
— Считаешь, ловушка? — интересуется дядька Михайло.
— Дайте подумать… Немцы перевозят детей из лагеря, в котором они выкачивают из них кровь куда-то, кроме могилы? — задумчиво глядя в небо, произносит Сережа. — А вы как думаете?
— Ты понимаешь, о чем говоришь, — удивленно говорит дядька. — Откуда?
— Это лишний вопрос дядька Михайло, — вздыхает любимый. — Просто лишний.
— Интересно как… — тянет дядька Михайло.
В этот момент по шоссе куда-то торопятся, проезжая на довольно высокой скорости, штук пять грузовиков, полных солдат, отчего мы замираем. Вот еще что странно. Мы шли, по моим ощущениям, часа два, а если судить по солнцу — в два раза дольше, при этом утомления у меня нет, что говорит именно за два часа. Кстати, откуда солнце, мы же вечером вышли? Прав Сережа, кино это все.
На дороге начинается очень активное движение, что меня удивляет: скоро ночь, а фрицы ночью двигались очень неохотно. Значит, у них очень специальный мотив, только я этот мотив не понимаю. Спокойно лежу, посматривая на дорогу и на постепенно мрачнеющего дядьку Михайло. Кажется, до него доходит: мой любимый знает, что говорит.
Лежать мне не скучно, ведь рядом Сережа, поэтому я просто прижимаюсь к нему и бездумно смотрю на дорогу, по которой очень активно движется транспорт, да даже танки, что говорит о многом. Тут чуть ли не войсковая операция затевается, значит, точно против нас. Кто-то решил таким способом — на живца — вытянуть партизан из леса, и вполне могло получиться, если бы Сережа не настоял на разведке. Странно очень, ведь партизаны сами должны были о таком подумать, но не подумали.
Ближе к ночи движение становится все тише и тише, пока совершенно не замирает. Я некоторое время вглядываюсь в темноту, прислушиваясь к себе, но никаких ощущений у меня нет, кроме нежелания спать. Оно и понятно, я же весь день спала.
— Давай перекусим, — решает любимый, быстро делая бутерброды для меня и себя.
— Спасибо, — улыбаюсь я ему. — Воду будешь?
— Понемногу, — реагирует Сережа, — ну и поглядываем.
Поглядываем, да, как без этого-то? Мы здесь и лежим для того, чтобы поглядывать. Потихоньку темнеет, дорога пуста, тихо очень, только издали, кажется, что-то гудит. Но пока оно далеко, то и не важно. Сережа обнимает меня, прижимая к себе, отчего мне совершенно все становится не так важно. Главное — он рядом, а любимый меня от всего защитить сможет, я в этом абсолютно уверена.
Доев, просто лежим рядом, как будто и нет вокруг никакой войны. Хочу лежать рядом с Сережей хоть вечно и не хочу всей этой беготни, пальбы и совершенно неправильной реальности. Я очень хорошо его чувствую: его руки, его ласку и заботу. Мне бы так в прошлой жизни, да я бы за такое душу бы продала. Хотя где-то на дне души дремлет совершенно детское желание мамы. Чтобы погладили и доченькой назвали, но это невозможно. Здесь тоже невозможно — сироты мы с Сережей, сироты…
Сил моих нет, на самом деле, когда уже все разрешится? Не знаю, но чувствую — уже скоро, совсем скоро что-то случится, отчего наша жизнь совершенно изменится. Кстати, гудящий звук стал, по-моему, громче, издали виден свет фар. Одновременно с этим растет предчувствие перемен. Оно усиливается по мере приближения утробно рычащей машины. Вскоре можно увидеть легковушку, идущую следом за бронетранспортером. Натужно ревет как раз он, отчего вряд ли кто-то может что-то расслышать. Я поворачиваюсь, удобнее беря винтовку, но мой палец соскакивает, задевая спусковой крючок, отчего звучит выстрел, почти не слышный в реве мотора.