Я дрожу, сильно дрожу, потому что пережитое во сне не позволяет мне адекватно воспринимать реальность. Сейчас я совсем не Варвара Никитична, я запуганная девчонка, которой очень страшно. Только Сережины руки дают мне покой, а стоит ему отойти — и я чувствую колючую веревку на своей шее. Это невозможно рассказать, даже объяснить… Теперь я, наверное, буду бояться спать.
— Все хорошо будет, — говорит мне Сережа, садясь рядом с тарелкой.
Он приподнимает меня еще сильнее, отчего голова немного кружится, и просит открывать ротик. У него это так нежно получается, так ласково, что слезы сами бегут из моих глаз. Зачем со мной такое сделали? Почему Смерть поместила меня в тело так жестоко замученной девочки? Нет у меня ответа, совсем нет, но это просто невозможный садизм.
Я послушно ем, не раздумывая и стараясь сохранять тактильный контакт с Сереженькой, потому что без него, кажется, и дышать не могу. Очень страшным оказалось то, чрез что прошла совсем юная девочка. Настолько страшным, что и моя психика непонятно на чем держится. Меня опять качнуло в сторону малышки, я очень хорошо понимаю это, но ничего не могу сделать. Да и не хочу, честно говоря, потому что со мной рядом Сережа, он точно сможет меня защитить от всего.
— Сейчас щи доедим, — мягко говорит мой любимый. — А потом и сладкого, чтобы улыбалось моей милой.
— А можно мне хлеба… нашего? — тихо спрашиваю я, обнаружив, что пока говорю шепотом, все вроде бы в порядке. То есть нет ни заикания, ни чего-то другого.
— Можно, моя хорошая, можно, — вздыхает Сережа, гладя меня. — Сейчас дам.
И он действительно дает мне в руку кусочек нашего пайкового хлеба, который я сразу же засовываю в рот. Чуть кисловатый вкус, привычный уже, можно сказать, избавляет меня от легкой тошноты, а еще дарит ощущение, как будто мы среди своих. Сережа, убедившись, что я поела, очень быстро уничтожает свою порцию — минуты за три, только ложка мелькает, а потом садится рядом, принимаясь гладить меня. Я цепляюсь за его руку, прижимаясь к ней щекой. Что с нами будет?
Я не знаю, чего мне ждать, да и окружающее пространство не фиксирую, только почувствовав, что Сережа тянет с меня штаны. Зачем он это делает, я понимаю, зажмуриваясь — сразу же накатывает страх. Учитывая сон, меня действительно надо переодеть, чем и занимается любимый, меняя и белье.
— Будет возможность — постираемся, — говорит он мне. — Я пока на тебя свои запасные надену, хорошо?
— Хорошо, — киваю я. Меня, конечно, лучше бы помыть, но пока никак. Кто знает, как я отреагирую на полное обнажение.
— Вот, матушка, — слышу я голос в коридоре. — Истинные они, но девочке плохо, да и мальчик неведомо на чем держится…
— Воины, помню, — вторит ему голос постарше. — Дай им полежать спокойно.
— Да, матушка, — подтверждает первый, девчоночий голос.
Все стихает, а я снова уплываю в дрему. Но я не хочу! Не хочу этих страшных, просто жутких снов! Что мне делать? Сережа меня обнимает, отчего на душе вдруг становится очень спокойно. Как врач, я понимаю, что нужно делать, но сосредоточиться на этом не могу, потому что сейчас я просто ребенок. И сделать что-либо сейчас я не могу, мне просто страшно, и все. Кажется, стоит отвернуться — и сразу же в дверь и окно полезут фрицы. От этого ощущения я тянусь к гранате, выложенной Сережей на стол.
— Дай, пожалуйста, — прошу я любимого.
— Возьми, — любимый все понимает, глядя, как я прижимаю гранату к груди.
Он вздыхает, а мне так хоть немного спокойнее делается. Что происходит вне нашей комнаты, мне не слышно, отчего создается ощущение, что всех уже убили, остались только мы с Сережей. Настроение катится в пропасть, и я опять плачу. С одной стороны, я понимаю почему, но с другой… Как заколдовали, честное слово. Наверное, выгляжу я как Несмеяна на картинке, отчего мне не очень комфортно.
— Смотри, Авдотья, — снова слышится чей-то голос от двери. — Воины они, в своей одежке оставшиеся, значит, только оттуда, а Марья…
— Я понимаю, Степанида, — второй голос не слишком молодой, а затем я слышу стук в дверь.
Меня заслоняет Сережина спина, а я сама прячусь за ним, просто сворачиваясь в клубочек. Я не хочу видеть мою смерть! Не хочу! Пусть они все уйдут! Не надо! Я уже почти в истерике, когда слышу пораженный вздох, и вдруг… Меня берут на руки. Бережно-бережно как-то на руки берут, как малышку, ласково обращаясь, только слов я не разбираю, потому что вначале очень страшно.
— Маленькая моя, да кто ж с тобой такое сотворил… — голос полон нежности, от него хочется расслабиться, но я не могу: страшно мне.