— Известно кто — фрицы, — вздыхает Сережа совсем рядом.
— То не фрицы, — произносит эта ласковая женщина, прижимая меня, кажется, к груди. — Степанида! — зовет она.
— Что, Авдотья? — появляется тот, первый голос. — Ты поняла чего?
— Колдуна сюда зови, срочно! — требовательным голосом почти приказывает Авдотья. — Сама посмотри…
— Боже ж мой! — поражается та, кого Степанидой назвали. — Потерпи, малышка, я сейчас!
Я не понимаю, что происходит, но в руках этой Авдотьи страх уходит, я просто чувствую ее тепло, а она уговаривает меня потерпеть немного, как будто я маленькая, которой очень больно. Но мне не больно, мне просто страшно очень. В ее руках, как в Сережиных, страх уходит. Я отваживаюсь открыть глаза и вижу прямо перед собой круглое, какое-то очень доброе лицо с синими глазами. Именно эти глаза, будто подсвеченные изнутри, завладевают моим вниманием. Сколько в них тепла… Как-то очень необычно я себя чувствую, как будто… Даже и сравнения нет у меня.
— Сейчас подлечим маленькую, — гладит меня по голове прижимающая к себе Авдотья. — И все станет хорошо. Держись, не засыпай.
— Я не буду, — шепотом отвечаю ей. — Страшно спать…
Мне кажется, она понимает, что со мной происходит и как этому помочь, поэтому у меня зарождается слабая надежда. Она маленьким огонечком горит внутри, постепенно разгораясь жгучим пламенем…
Авдотья эта влетает в комнату так быстро, что я и хрюкнуть не успеваю. Она подбегает к Вареньке, сразу взяв на руки свернувшуюся в позу эмбриона любимую девочку. Я уже хочу отобрать, но женщина гладит меня, и я замираю. В одном ее жесте столько, что слезы наворачиваются на глаза. Что происходит? Я не понимаю, совершенно, но и ничего не делаю, потому как эта Авдотья плохого Вареньке явно не желает.
— Что происходит? — спрашиваю я.
— Сейчас Степанида колдуна приведет, снимет он проклятье, что на вас висит, — отвечает мне она.
— Какое еще проклятье? — ответ я не понимаю.
— Сложное какое-то, — произносит Авдотья, — и не нашенское…
Это меня ставит в тупик. Что такое «проклятье», я себе в целом представляю, но вот дальше… Если «не нашенское», значит ли это, что любимую прокляли до появления здесь? Кто, фрицы? Они что, такое умели? Совершенно не укладывается в голове такое, просто совсем. Я пытаюсь уложить в голове информацию, когда дверь снова распахивается. На пороге появляется Степанида в сопровождении кого-то, одетого в черное. Готова еще не успевает обработать информацию, а я уже, выдернув ножи, выпрыгиваю вперед, защищая Вареньку и Авдотью.
— Стой, воин! — произносит незнакомец. — Евсей имя мне, я не враг тебе и твоей любимой!
— А почему в черном? — негромко интересуюсь я, следя за ним глазами.
— Я колдун стражи, одежа у нас такая, — объясняет он мне, а потом делает жест рукой, и меня вдруг отпускает.
Я вижу, что это не эсэсовец, потому прячу ножи, недоумевая, почему так взлетел ему навстречу. Я же спокойный обычно, что произошло-то? Он мне не угрожал, его очевидно позвали эти женщины, чтобы помочь Вареньке, почему у меня вдруг отключился мозг?
— Ты страх девочки своей почуял, — объясняет мне та, что зовется Степанидой. — Любовь у вас истинная да обручены вы, вот и почуял, а это — твоя реакция.
Вот это имеет право на жизнь, потому что на угрозу я всегда реагирую агрессивно: характер у меня такой, ну и учили же еще, потому, видимо, и среагировал, а колдун уже машет руками над Варенькой. Она лежит спокойно и не пугается, значит, больно не делают, а это самое важное.
— Да, — вздыхает Евсей. — Не зря Марья в темницах-то оказалась, не зря. Проклятье черного страха она на детей наложила. От этого девочка могла погибнуть… интересная штука, заморская, можно сказать. Надо будет других посмотреть, вряд ли она единственная.
— А точно она? — интересуется Степанида.
— Она-она, — хмыкает колдун. — След свой оставила, тварь… Так что девочка пусть поспит, воину тоже сегодня лучше не гулять, а затем они уже в нормальное состояние придут, насколько это возможно для детей, такое прошедших.
— Много прошли? — спрашивает Авдотья, покачивая на руках засыпающую Варю.
— А вот пусть воин вам расскажет, — вздыхает колдун и стремительно выходит из комнаты.
Я же смотрю в глаза женщинам и понимаю: рассказывать придется. Тяжело вздохнув, раздумываю, откуда начать.
— С самого начала рассказывай, воин, — просит меня Авдотья. — Ведь если примете меня, стану я вам матерью.
Наверное, просто настало время. Произнесенное с нежностью слово будит в моей душе того самого пацана, что до зубовного скрежета, до крика хотел иметь кого-то, кого можно было бы называть этим словом. Как-то неожиданно для себя я оказываюсь в объятиях этой женщины, ощущая себя не старлеем, не офицером и даже не доктором, а просто пацаном по имени Сергей…