— Ну-ка, выходите, — улыбается наша мама. — Сейчас вас с Любавушкой познакомлю да с челядью нашей.
Мне становится немного страшно, но пока нам ничего плохого не сделали, напротив, поэтому я беру себя в руки. Действительно, надо познакомиться и попытаться подружиться, ведь нам здесь жить.
Небольшой низкий город вполне соответствует теории о своей некоторой сказочности. Надо будет посмотреть, насколько колдовство и ведовство заменяют технологии, потому что нам здесь жить. Улицы больше прямые, что не вполне обычно для средневековых городов, но со своим уставом в чужой монастырь не ходят.
Дом, у которого останавливается наш транспорт, выглядит срубом, но таких срубов просто не бывает, значит, бревна — это внешняя отделка «для понта». Видимо, есть в этом какой-то смысл, мне пока не понятный. Брать себя в руки тяжко, но я справляюсь, у меня Варенька, а теперь и Авдотья, получается. И их надо защитить от любых угроз, а какие здесь бывают угрозы, я не знаю.
Я вынимаюсь из кареты вместе со всеми вещами, хотя винтовку бы уже куда-нибудь уложил бы подальше. К карете подбегает парень лет двадцати, в лаптях, рубахе, подпоясанной ремнем, и штанах этих местных, порты они, по-моему, называются. Он склоняется перед мамой, пока я помогаю Вареньке вылезти.
— Помочь чем, барыня? — интересуется подбежавший.
— Детям с железом помоги, — улыбается наша… мама. О таком быстром принятии я потом подумаю. — Видишь, у нас прибавление — Варенька и Сереженька, воины, истинной любовью связанные.
— Ого! — пораженно смотрят на нас. — Чем помочь вам, воины?
— Варя, отдай дяденьке автомат, — улыбаюсь я, протягивая винтовку. — Это оружие, но здесь оно не работает, — поясняю я. — Разве что как дубина.
Слуга уносится вместе с нашим оружием, а я с обоими сидорами на одном плече приобнимаю Вареньку, вопросительно взглянув на Авдотью. Она кивает и идет вперед. Мы двигаемся следом, с интересом поглядывая по сторонам. Варя, несмотря ни на что, бледновата, так что ей стоит полежать.
— Мама! — из дома кометой вылетает девушка лет пятнадцати, по-моему, сразу же принявшись обнимать Авдотью.
— Любава, — искренне радуется наша мама. — Задушишь! Лучше познакомься с братом и сестрой…
— Ой! — громко сообщает Любава, а потом переводит взгляд на нас, и мне приходится давить желание убежать: такой у нее жадный взгляд.
Девушка сразу переходит от мамы к нам, принявшись обнимать так, как будто год не видела. От ее искренней радости даже слегка не по себе становится. Ведь она нас не знает, а счастьем просто заливает все вокруг. Это очень необычно, ну и подкупает, конечно.
— Варенька и Сереженька пришли из очень страшного места, Любава, — произносит наша мама. — Да еще и прокляли их обоих страхом, как только выжили…
— Поэтому они в своем остались, — понятливо кивает наша, получается, сестренка. Я бы в детстве за такое душу бы продал. — Пойдемте-пойдемте, мои хорошие, — ведет она нас внутрь дома, а я от ее напора вообще ничего не соображаю. — Сейчас баньку истопим…
— Нельзя нам баньку, — тяжело вздыхаю я. — У Вареньки сердце подводит, баня ей опасна, а мы друг без друга не можем.
— Истинные⁈ — ошарашенно спрашивает маму Любава и, получив кивок, только охает. — Ничего себе… И обрученные небось?
— Обрученные, — киваю я, погладив Вареньку.
— Сердечко вылечит лекарь, — задумчиво произносит наша сестра. — Мамочка, может, лекаря кликнуть?
— Пока никак, — хмыкает Авдотья. — Лекари нынче на Милалику нарвались, потому почти не осталось их.
— Мне бы стетоскоп, хоть послушать… — объясняю я, но меня явно не понимают.
— Тогда будем вас в купели, как малышей, — хихикает Любава. — Пойдемте-ка в дом.
Внутри дом выглядит как на картинах о «жизни до царя» в дворянских семьях. Большая гостиная, лестница, больше комнат с ходу не видно. Гостиная же убрана в голубых тонах, что выглядит красиво и спокойно, сразу же настраивая на миролюбивый лад. На укрытом скатертью столе толпятся чашки, тарелки с чем-то, отсюда мне не видным, варенье в вазочках…
— Сейчас Потап самовар принесет, — сообщает Любава, — почаевничаем, а там и решим, что делать будем.
— Сережа, а можно… — Варенька смотрит на меня жалобно, но я понимаю, о чем она попросить хочет. — Помнишь, тетя Зина такое делала, ну, когда…
Я помню, родная, все я помню. Я улыбаюсь моей любимой девочке, сразу же заулыбавшейся в ответ, а сам думаю, как объяснить это ставшим нам близкими людям. Решаю, в конце концов, сказать прямым текстом.
— Там, откуда мы пришли, — начинаю я свои объяснения. — Идет война. Страшная война, одни… существа убивают людей только потому, что они существуют. Мы были на стороне тех, кого… Однажды Варенька попробовала сладость, принятую там, вот она и просит меня.