— Хочу отпустить, — объясняет в свою очередь Варенька. — Почувствовать и закрыть ту страницу навсегда.
— Это понятно, дети, — мягко произносит Авдотья, пока Любава просто ошарашенно хлопает глазами. — Что нужно-то для этого?
— Масло и сахар, — отвечаю я, развязывая сидор.
Я достаю буханку, точно зная, что еще три у нас есть, вынимаю нож и начинаю резать душистый фронтовой хлеб. Запах такого хлеба, как и он сам, Любаве явно незнаком, поэтому она смотрит удивленно, а Авдотья ставит передо мной масленку и целую сахарницу, полную белого песка. Мне только и остается сделать наш воспетый в рассказах дедов десерт. Тот самый, что попробовала моя Варенька совсем недавно — и будто тысячу лет назад. Тот, от вида которого дети в партизанском отряде устроили радостный визг. Пусть тот мир и был нарисованным, но люди там были более настоящими, чем большинство моих знакомых в том, самом первом.
Посыпав сахаром, я предлагаю угощаться, но никто не двигается с места. И Любава, и Авдотья, буквально затаив дыхание, смотрят на то, как ест этот бутерброд Варенька. Сколько счастья на лице моей любимой. Странно, мы повоевали всего ничего, а и для нас, как и для наших дедов и бабушек, хлеб с маслом и сахаром умудрился стать символом. Вот как так?
Приносят самовар, а мы все наслаждаемся этим символом, медленно осознавая — войны больше нет. Какой бы лубочной она ни была, она была и убить нас там могли в любой момент, поэтому сейчас мы с Варенькой отпускаем войну из наших сердец. Я будто физически ощущаю, как меня покидает напряженное ощущение боя, а Варенька вдруг тихонько начинает петь: «Ой туманы мои, растуманы…»
Звонко и как-то ласково звучит ее голосок, выводящий слова песни-гимна партизан, а мамочка вытирает слезы. В этот момент я полностью осознаю: Авдотья — наша мама. Настоящая мама и навсегда. Мама, чьи дети вернулись с войны…
Глава пятнадцатая
— Воин Варвара и жених ее, воин Сергей, — записывает писарь. — Общее состояние — три тысячи монет золотом.
— Откуда столько? — удивляюсь я, на что Сережа принимает виноватое выражение лица.
— Ну, помнишь, фрица толстого взяли? — интересуется он. — Ну вот я на память сотню рейхсмарок заначил у него. Сувенир, значит, а деньги это тогда были большие. Ну а сдать нашим не успел — нас сразу отдыхать послали, помнишь?
— А-а-а! — доходит до меня. — И еще у нас наградные были, да?
— Были, — кивает любимый. — Видимо, это и есть тот самый пересчет…
Нам выдают местный заменитель кредитной карты — палочку сантиметров десять длиной с цветовой сигнализацией баланса средств на счету и мешочек кожаный, «кошель» называется. Видимо, для расчетов там, где палочку не принимают. Мама и Любава ждут нас, сидя в удобных креслах и чему-то улыбаясь, при этом сотрудники банка очень вежливы и предупредительны, что наводит на мысли.
Муж Авдотьи и отец Любавы погиб, когда девочке было пять лет, и с тех пор наша мама никого в дом не приводила: очень любила его, даже мертвого. Это, конечно, достойно уважения. Поэтому она, наверное, понимает нас с Сережей. А может, потому, что просто хороший человек.
Сегодня мы двинулись за покупками. Весь арсенал остался дома, то есть у нас с собой только ножи, но мама говорит, что преступности почти никакой нет, а нападать на нас дурных нет. Торговые ряды выглядят рынком. Привычным таким рынком, с одной стороны лавочки, с другой — прилавки, в общем, ничего особо интересного. Торгуют, правда, всем чем угодно, но у нас четкий план.
Любава, рассмотрев то белье, которое у меня в наличии, то есть армейское, слегка перешитое, пришла в ужас. Теперь мы идем к белошвейкам. То есть именно с них начнем, ну и дальше пойдем… Белошвейки шьют трусы и прочее белье, а готового здесь не бывает, потому сошьют конкретно на нас. Очень меня интересует процесс обмера и примерки, учитывая, что разлучать меня с Сережей нельзя.
Это, кстати, сегодня обнаружилось — мне постоянно нужен с ним тактильный контакт сохранять, иначе страх возвращается. Ну, или быть обнимаемой мамой. А вот с Любавой это не работает, так что из банка, выглядящего каменным одноэтажным приземистым домом серого цвета, мы выходим под ручку. Я одета в полученное при появлении в этом мире, жених мой тоже. Но медали на груди, конечно же, как же иначе?
Мы отпустили войну, хотя мне до сих пор интересно, почему мы, во-первых, туда вообще попали, а во-вторых, отчего меня пытались сломать, а для Сережи это все было намного проще? Неужели только потому, что он офицер? Или же тут какая-то загадка… Надеюсь, однажды я это узнаю.