Монах кивнул.
Таксисту выдали указание. Монах принялся за молитву, перебирая свои четки. Глафира закрыла глаза и отключилась, не имея ни капли сил находиться в сознании рядом с такими скачками уныния.
Часа через три добрались до монастыря. Монах хотел ретироваться, но Глафира вцепилась в него и сказала, что пойдет за ним, куда бы он ни пошел! А если он не войдет в монастырь, то ему придется убить ее, чтобы отвязаться!
Монах подчинился и повел ее к своему старцу.
В келье, когда эти двое обнялись, поприветствовав друг друга, Глафира рухнула без сознания.
Очнулась в монастырской больничке спустя пару дней, как потом выяснилось.
Всю следующую неделю братья монастыря приносили Глафире гостинцы и благодарили за то, что она вернула к ним их любимого брата!
А спустя неделю он и сам объявился и рассказал свою историю, что не мог выдержать обета молчания и был согласен самовольно его нарушить, потому что признаться, что смалодушничал, было стыдно, и решил уйти из монастыря и отказаться от монашества, что в его случае было равносильно самоубийству, и он уже даже и об этом думал, потому что отказаться от такого обещания Богу было для него высшей степенью предательства.
Старец, которому монах давно боялся попадаться на глаза, конечно, выведал у него все, когда они встретились, разрешил все его недоумения и спас от столь страшного для него шага, освободив и от обета молчания.
— Ну вот, Фирка, а ты боялась! — смеялась над собой маленькой Глафира. — Нам даже делать ничего не пришлось, они все сами и разрулили!
— Ага! Только чуть Богу душу не отдала, — парировала мелкая.
— Да ладно тебе! Отдать Богу душу среди таких монахов — высшее счастье… наверное! А спасти монаха — вообще!
— Ой, Глашка! Ну тебя! — засмущалась мелкая от такой чести.
Взрослая Глафира благоразумно промолчала.
— И теперь куда мы? — поинтересовалась маленькая Глафира у взрослой.
— Не знаю! А ты не могла бы спрятаться обратно и не мешать нам жить?
Глашка обиделась и исчезла.
Глафира взяла в руки смартфон и наконец-то решилась проверить информацию о своем самолете, который должен был увезти ее к друзьям.
Ничего обнаружить не удалось и, немного поразмыслив, она решила позвонить Александру. Больше вообще никого не знала в городе. Не к Олегу же возвращаться!
— Глафира! Как же я рад, что ты нашлась! — завопил Александр. — Мы тебя обыскались!
— Кто мы? — удивилась Глафира.
— Викентий, Анфиса! — в ответ удивился Александр.
— Они разве живы? — не решаясь поверить, переспросила Глафира.
— А что с ними должно было случиться?
— Самолет же разбился! — уверенно произнесла Глафира.
— Почему? — опешил Александр.
— Я … — запнулась Глафира… — Я не знаю.
— Да долетели они прекрасно! И попросили тебя найти и все рассказать!
— Что рассказать?
— Приезжай!
— Не поеду! Ты приезжай! — решила подстраховаться Глафира, надеясь, что Александр не посмеет с ней ничего сделать в окружении такого количества монахов. — Стой! А ты можешь узнать инфу по одному самолетику?
— Конечно! Диктуй!
— Жуковский, взлет 14.50 ровно десять дней назад.
— Не долетел, разбился спустя несколько минут после взлета. Все погибли, — спустя пару минут ответил Александр.
— Были пассажиры?
— Были! Восемь человек!
— Шикарно! — всё, что смогла произнести Глафира. — Приезжай, пожалуйста, я тебя очень жду!
Ожидание. Оно тянулось долго! Глафира, шагая по живописным дорожкам монастырского сада, пыталась сообразить, когда начались несуразности в ее жизни.
Из последнего: это странное состояние около трапа самолета, высвободившее как по щелчку пальцев маленькую Глафирку из глубин подсознания, которая начала вопить, капризничать, плакать и бояться.
Глафира взрослая вообще не помнила, чтобы так несуразно себя когда-нибудь вела! Тогда казалось такое поведение нормальным: она почувствовала то, что никто не мог почувствовать! А критичность была отключена совсем. Рядом стояли два работника Скорой, которые не разделяли ее паники. Два. А в панике была только она одна!
Викентий почему-то просил его не бросать. Странная просьба. Она ж не собиралась.
Да, он не мог силой заставить ее сесть в самолет. Заставлять кого-либо делать что-либо помимо его воли, даже если это во благо, означало потерять все свои способности разом.
Приставлять пистолет к виску клиента и даже бить его — всего лишь предельно допустимый вид агрессии. Но заставлять жить — прямая дорога в профессиональное бессилие.