Впрочем, Иас была уверена, что стоит ей появиться, поулыбаться, похлопать глазками и Марбас растает перед нею и броситься делать то, что она скажет, натравится на Стефанию и вгрызется в ее жизнь.
О, как напрасно Иас полагалась на свои чары!
Марбас был покорен ею и убит п-человечески, но не был уже столь наивен как прежде. Церковь изменила его, война с магами, битва с нечистыми и противными богу тварями исказила все, на что могла бы давить Иас.
-Говорю тебе, это она! – жарко убеждала Иас, не понимая, почему перед нею такое промедление, почему он тотчас не бросился по ее слову, в покои Стефании, не перевернул все вверх дном, чтобы найти подделанные записки?
Да и искать-то шибко не надо было – Делин не скрывала уж слишком.
Но почему, почему промедление?
-Какое опасное замечание, - Марбас не скрывал своего сомнения, - слишком опасное.
-Это правда! Говорю тебе, что это так. Я говорила с Делин и та передала мне, что незадолго до своей гибели, Буне ссорился со Стефанией. А что если она убила, на самом деле, и Казота, и Буне? Что, если она и есть тот предатель, которого мы ищем?
Иас даже сама верила уже в свои слова – слезы истерично блеснули в ее глазах.
Марбас вздохнул:
-Я молю небеса, чтобы ты ошиблась. Но ты могла поделиться своими подозрениями с Ронове…
Лучший способ солгать, выкрутиться – смешать правду с ложью. Иас было больно даже произносить это, но выхода не оставалось:
-Ронове увлечен Стефанией, я боюсь, что он мне не поверит!
Марбас еще раз взглянул на нее с восхищением, но неживым. Так не смотрят на любимую, так смотрят на картину, которую нельзя тронуть и разглядывать долго неприлично, но которая всеми признана за шедевр.
-Хорошо, - кивнул Марбас, - я понял тебя и проверю это.
Иас бы остановиться, взять бы какое-то слово, клятву с Марбаса, но она не думала. Страх гнал ее дальше от этого дела, и она торопливо простилась со своим, как ей казалось, подручным.
Но Марбас не направился в Совет или к Стефании. Он направился к Ронове, которого откровенно не выносил, ненавидел и презирал, как можно только презирать врага и отвратительного победителя.
Марбас был охотником. Не лучшим, но все же охотником. Это научило его думать и подозревать, а Иас было в чем подозревать. Слишком много нервности и слишком много откровенной фальши. Если бы Делин слышала ссору Буне со Стефанией, то поделилась бы сама этим с советом. Да и как не заметить, что Иас прожигает Стефанию взглядом? Как не знать, что Ронове воспылал интересом к помощнице Абрахама?
Марбас ненавидел Ронове, но он поставил дело Церкви выше своих собственных чувств. Что, в конце концов, могла значить всего лишь его жизнь в сравнении с возможной угрозой Кресту, подрыву деятельности всего оплота защиты людей и бога от магии?
Ронове удивился, увидев Марбаса в своей обители. Помрачнел, услышав его первые слова, и ожесточился к концу повествования.
-Я хочу, чтобы ты знал одно, Марбас, - промолвил Ронове, догадывающийся обо всех передвижения Иас (недаром столько лет он знал ее!), - что Стефания – жертва ревности, ее ревности.
-Другими словами, ты стал причиной подлости, - не преминул заметить Марбас.
Ронове печально улыбнулся:
-Каждый однажды может стать причиной чужой подлости…
-Но тебе это удается чаще других, - не унимался охотник. – Что делать?
-Забудь, что она к тебе приходила, - Ронове не колебался, - Стефания не при чем. Она работает с Абрахамом, и чисто уже из-за этого вне подозрений. Абрахам – фанатик, и лучший среди охотников. Имей она вину – он бы уничтожил ее, по малейшему же подозрению.
Марбас тяжело кивнул. Он не имел иллюзий насчет визита Иас, но приятно было думать, даже пусть мысль эта обманчива, что он, возможно, понадобился Иас на самом деле.
А тут – забудь! Забудешь, ага.
Ронове знал Иас очень и очень хорошо. Он сам научил ее многому и мог прекрасно прикинуть примерный путь мысли своей помощницы. А прикинув, впал в ярость, и вломился в покои к ней, без всяких вежливых условностей.
Она не ждала его визита и обрадовалась, было, поднялась с места, отняв взор от зеркала, но увидела лицо своего возлюбленного и поняла – всё пропало.
-Рассказывай, - велел Ронове. Он редко срывался на крик или откровенный скандал, ему и не нужно было. В его голосе что-то прорезалось в минуту надобности такое страшное и властное, что ослушаться было нельзя.