На Тиберия у ссыльного поэта, по-видимому, не было никаких надежд: в славословиях его Тиберий всегда занимал меньше места, чем даже Германик. Приходилось смиряться с мыслью, что помилования не будет, что в Томах поэту предстоит и жить и умереть.
На Дунае тоже произошли перемены. Задунайские геты усилили было свои набеги: в 12 г. они. взяли римскую крепость Эгисс, а в 15 г. — Трезмы. Чтобы отбивать их, приходилось подводить войска из Мёзии, со среднего Дуная (П. IV, 7 и 9). Становилось ясно, что оборонять границы силами вассальных фракийских царей — дело ненадежное; началась подготовка к принятию пограничных областей непосредственно под римскую власть. Для подготовки этого "начальником над морским побережьем" был назначен военачальник Весталис, отличившийся под Эгиссом; Овидий приветствовал его посланием (П. IV, 9). По-видимому, принятые меры увенчались успехом: упоминания о варварских набегах исчезают из поздних стихотворений Овидия. Одна из причин, питавших в нем ненависть к Томам, исчезла.
Но главным, конечно, были внутренние перемены в Овидии. Опыт Но главным, конечно, были внутренние перемены в Овидии. Опыт "Скорбных элегий" и "Писем с Понта" принес свои плоды: стихи примирили его с новой жизненной ситуацией, стало исчезать мучившее его чувство потерянности в мире и неуверенности в себе. Это было так непривычно, что он сам испугался, заметив, что ему не хочется больше писать стихи (С. V, 12), просить друзей и надеяться на помощь (П. III, 7); ему показалось, что это — предел отчаяния. На самом деле это было началом выхода из катастрофы.
Он продолжает еще писать "письма с Понта" по привычному образцу, но уже не собирает их в новый сборник: IV книгу "Писем с Понта" составили только после смерти поэта. Зато среди этих стихов появляются такие, каких еще не бывало: впервые Овидий говорит о своем примирении с краем изгнания. В П. IV, 14 мы узнаем, что в Томах он ненавидит только холод и войну, а людей ценит и любит, и они ему отвечают тем же: жители Томов в знак почета освободили его от налогов и увенчали венком. А в П. IV, 13 мы читаем, что Овидий, столько сетовавший на непонятность гетского языка, уже сам овладел им настолько, что написал по-гетски стихи об апофеозе Августа. (Скептические ученые подозревают, что это выдумка; но такой экспериментатор, как Овидий, и вправду мог сочинить несколько строчек на ломаном чужом языке.)
Конечно, для внимательного читателя это не столь уж неожиданно, сходные мотивы мелькали между строк и раньше (сочувствие варваров в П. II, 7, 31, и III, 2, 37; желание стать в Томах пахарем, П. I, 8, илиКонечно, для внимательного читателя это не столь уж неожиданно, сходные мотивы мелькали между строк и раньше (сочувствие варваров в П. II, 7, 31, и III, 2, 37; желание стать в Томах пахарем, П. I, 8, или даже поэтом, П. I, 5, 65-66). Но такого откровенного выражения получить они не могли — они слишком противоречили всему тематическому строю "Элегий" и "Писем". Новые стихотворения означали, что Овидий преодолел то чувство одиночества, на котором держался поэтический мир его последних лет. Стена, которой он так упорно отгораживал себя от нового своего окружения (языковой, и не только языковой, барьер) наконец-то разрушилась: от неприятия мира поэт вернулся к привычному и естественному для него приятию мира. Он понял и почувствовал, что та культура, причастником и служителем которой он был, заключена не вне его, а в нем, что можно быть римлянином и вне Рима, поэтом и без читателей и слушателей.
Понятно, что сочинение гетских стихов (об утрате которых не перестают сокрушаться языковеды) было для Овидия лишь игрою, — важно то, что материал для этой игры он стал черпать не в себе, а вокруг себя. Больше он не чувствует себя прикованным к напряженно перебираемым мотивам "Скорбных элегий" и "Писем с Понта" — он оглядывается вокруг себя, ищет новые темы и ищет жанра, как можно более открытого для новых тем. Такой жанр он находит легко, он для него привычен смолоду, со времен "Науки любви" и "Средств для лица", — это дидактическая поэзия. В наше время читатель отвык от этого жанра, дидактическая описательность кажется ему скучной и антипоэтичной. Для Овидия, наоборот, она была естественной формой приятия мира, средством вовлечения в поэзию новых и новых образов и мотивов: чем они непривычнее, чем прозаичнее, тем интереснее иметь с ними дело поэту-экспериментатору.
Первый подступ к новой тематике мелькает еще в последних Первый подступ к новой тематике мелькает еще в последних " Письмах с Понта": в послании к поэту Альбиновану Педону, который сам когда-то писал про северное море, по которому плавал на Германию римский флот, он опять описывает замерзающее Черное море, но, уже не как условный знак своих несчастий, а как климатическое явление, имеющее свое естественное объяснение (П. IV, 7). Второй подступ — это замысел дидактической поэмы "Наука рыболовства" с описанием черноморских рыб, их повадок и способов их ловли; Овидий хорошо разбирался в рыбах как опытный гастроном, а фактический материал ему могли дать разговоры с рыбаками в Томах и, конечно, греческие книги по зоологии. От этого начинания сохранился лишь отрывок в сто с лишним стихов, имеющий вид недоработанного чернового наброска. Наконец, третий подступ старого Овидия к дидактической поэзии — это возвращение его к работе над недописанными в Риме "Фастами", поэмой-календарем. По-видимому, над "Рыболовством" и "Фастами" он работал параллельно (как когда-то над "Любовными элегиями" и "Героида-ми") и не торопясь: душевный мир его был восстановлен, и той судорожной спешки, с какою он перед этим старался каждый год напоминать о себе в Риме новой книгой, уже не требовалось.
Переработка "Фастов" связывалась для Овидия с последней надеждой на возвращение из ссылки. В 17 г. Германик завершил успокоение западной границы, отпраздновал долгожданный триумф над Германией и должен был на следующий год отправиться наводить порядок в восточных областях империи. Путь его лежал через Фракию, край Овидиевой ссылки; сам поэт и оратор, всех привлекавший благородством и снисходительностью, Германик не мог не чтить Овидия. Овидий решил поднести ему "Фасты" с посвящением. Посвящение было уже написано и вставлено в начало поэмы (в замену прежнего, обращенного к Августу), но закончить работу Овидий не успел. Ему было уже шестьдесят лет, ссылка изнурила его; в конце 17 или начале 18 г. н. э. он умер. Его похоронили в Томах; так и последнее его желание, "чтобы на юг перенесли его тоскующие кости" (С. III, 3; П. I, 2), не сбылось.
P. S. Часть этой статьи (о "Ибисе") была напечатана отдельной заметкой в номере "Вестника древней истории" (1977, Ml), посвященном памяти С. Л. Утченко: я учился у него и работал при нем в этом журнале. Там были процитированы те же его слова, что и здесь: о том, что империя Августа — "первый в истории пример режима, основанного на политическом лицемерии". Цензура их вычеркнула, хотя в 1960-е годы они дважды были напечатаны в книгах самого Утченко. "Как вы думаете, какое слово их смутило"" — спросил меня коллега по "Вестнику". "Лицемерие" — предположил я. "Нет: "первый в истории" ".
ПРИМЕЧАНИЯ
Перевод сделан по следующим изданиям:
Ovid with an English translation: Tristia, Ex Ponto, ed. by A. L. Wheeler. London — Cambridge (Mass.), 1924 (re-ed 1959);
P. Ovidii Nasonis Ibis: ex novis codicibus ed., scholia Vetera, commentarium cum prolegomenis appendice indice add. R. Ellis. Oxoniae, 1881;
Ovidi Halieutica; Ovidi Nux, in: Poetae latini minores, post Aem. Baehrensium ed. F. Vollmer, v. 2, f. 1—2, Lipsiae, 1911—1923;
Ovid, Heilmittel gegen die Liebe, Die Pflege des Weiblichen Gesichts, lat. und deutsch v. F. W. Lenz. Berlin, 1960.
Немногочисленные отступления от этих изданий в сторону рукописного чтения обычно оговариваются.
Настоящее издание содержит полный свод произведений, написанных Овидием в понтийской ссылке: 5 книг «Скорбных элегий», 4 книги «Писем с Понта», поэму «Ибис» и отрывок незаконченной поэмы «Наука рыболовства». На русском языке до сих пор существовал лишь прозаический перевод этого свода (Сочинения Овидия все, какие до нас дошли, т. 3. Пер. с лат. А. Клеванов. М., 1874); кроме того, «Скорбные элегии» были полностью переведены А. А. Фетом (Скорби Овидия. Пер. А. Фета. М., 1893); наиболее широко избранные «Скорбные элегии» и «Письма с Понта» были представлены в издании: Овидий. Элегии и малые поэмы. Пер. с лат. М., «Худож. лит.», 1973; для настоящего издания напечатанные там переводы заново отредактированы.
В качестве приложения в издание включена ранняя, не полностью сохранившаяся поэма Овидия «Притиранья для лица», также до сих пор стихами на русский язык не переводившаяся. Таким образом, этим изданием впервые на русском языке завершается стихотворный перевод всех без исключения сочинений Овидия.
В примечаниях для каждого стихотворения дается краткое обозначение содержания (взамен заглавий, у античных лириков не употреблявшихся), потом общие сведения об обстоятельствах написания и художественных особенностях стихотворения и, наконец, пояснения к отдельным стихам. Наиболее общеизвестные мифологические имена и сюжеты, как правило, не поясняются.