Документ все присутствующие выслушали очень внимательно, и тогда сакраментальную, каковой она казалась великому ревнителю чернокнижия, тишину первым нарушил на этот раз скептический голос Станьчика:
— Что-то не очень уж походит сей Францискус Литвин на того Франциска Скорину, которого мы уже давно знаем?..
— Что-то действительно он больше смахивает на жулика или шарлатана, на вора или подхалима, чем на Франциска Скорину! — как бы соглашался со Станьчиком тихий, упрашивающий голосок Голема.
— Что-то не очень, что-то не очень, — передразнил их пан Твардовский. — Да вам век не додуматься, на что способен этот литвин, на что горазды вообще дикари-литвины, азиаты-славяне. Да они в два счета кого хочешь объегорят, подкузьмят. С них станется! Они вон даже самого искушенного в тонкостях .научного познания Ме-ланхтона подмеланхтонили, они дорогого всем еретикам и бесстрашного перед папой римским Лютера вон в какую жуть вогнали! Вы не знаете, а я его знаю — от «а» до «я». По-латыни это будет, наш доктор Фауст, от «а» до «зет»! Только в схизматической кириллице «я» и может быть последней буквой в алфавите (о, ничего подобного не позволили б джентльмены-англичане, испокон высоко ценящие свое «я»!). Так вот поверьте мне, что я знаю нашего хитрого маэстро-печатника от «а» до «я», поверьте же, тысяча дьяволов, Фомы неверующие Аквинские! А? Святое писание, Белую книгу издает достославный наш Францискус! Да эту Белую книгу без всех тысячи моих Черных книг никто не поймет!.. Лишь комментарий моих Черных книг и просветит вас, уважаемейшие коллеги мои. Единственно — он! Солнце, говорите вы, — светлое, ясное? Черное, а не светлое! Это говорю вам я, пан Твардовский, у которого, как вор, ваш любимец украл первое средство его движения меж звезд — молодой месяц!..
Вроцлава не минуть, или глава четвертая — не самая краткая, поскольку повествуется в ней о долгой дороге Франциска Скорины из великого чешского места Пражского в славное место Виленское, а также о том, что может и чего не может обминуть на своем пути человек.
...Судьба распоряжается только половиной наших дел, другую же половину, или около того, она предоставляет самим людям.
Средневековье любило называть жизнь сном. Ведь если настоящая жизнь и впрямь на небе, то эта, на земле, будучи мимолетной и призрачной, — сон и только сон! Явь и видение для средневекового человека как бы сливались воедино. А там, где он уже начинал отделять видение от яви, как ночь ото дня, — там он уже и переставал быть средневековым человеком. И тогда он говорил: «Куда ночь, туда и сон». И благословлял не черные пророчества ночи, а светлое ясновидение дня. И приветствовал дороги под солнцем, как делал то Франциск Скорина, которому они, дороги, вон уже с какого времени грезились, а панорамы-пейзажи вдоль них стояли в глазах его, словно живые, — все и на всем протяжении: от выездных ворот пражских до въездных ворот Вильны и Полоцка, что заждались его. Скорине казалось, что заждались. Он в этом не сомневался. А как-то оно будет наяву?..
Который уже раз мысленным взором своим окидывал эту, кажется, бесконечную и то кремнистую, то песчаную, то завьюженную, то пыльную — в зависимости от поры года — дорогу, тянущуюся через мрачно-каменные города и соломеннострехие веси, через дремучие боры и непролазные болота, по неоглядным долинам и перекатам-пригоркам, по гулким мостовым и топким гатям. И погромыхивают на этой дороге фуры, поскрипывают колеса, пофыркивают взмокшие от пота кони. Поклажу нелегкую везут кони — отпечатанные им листы, лежащие стопа в стопе, в огромных бокастых бочках. Фуры накрыты мешковиною — от дождей, от ветров. От дождей, от ветров заслонить что-нибудь легко, но как заслонить его от человеческих глаз, от их рук — от просто любопытствующих глаз и от глаз, по-шпионски выслеживающих, от рук, возле хат козырьком над глазами поднятых, и от рук, что надобно то золотить, то серебрить, останавливаясь у городских ворот, въезжая на гудящие мосты или съезжая с них. Отец рассказывал, что от купцов однажды слышал, будто есть где-то за тремя морями, девятью горами не просто караванный путь, а путь, Шелковым называемый. И представлялся некогда Франтишеку тот путь Шелковый мягким-мягким — хоть бы разок по нему ногою ступить! Везет же где-то людям, если по таким заманчивым путям ходят не только они сами, но и их верблюды и ослы! В Полоцке Франтишек знал единственно Ольгердов путь да купеческие пути-дороги своего отца, которые никто никогда великими словами не величал. И вот сейчас перед его глазами его путь — не купеческий, не шелковый. А какой, же — полукупеческий, полукнижный? Да как ни назови его, этот путь, начинающийся за Моравскими воротами и купцами называемый Янтарным, ибо на Гданьск, к полночному морю Балтийскому ведет, — только этот путь и беспокоит Скорину, как беспокоит всякая неизвестность, как волнует любая дорога, когда в нее собираешься. Он бы и вовсе еще не думал о ней, если б дела не складывались так, что думать приходилось. И, сердцем тревожась за книги в дороге, жил Франциск напряженным ожиданием самой этой дороги — в труде, которому, казалось, конца-края нет и завершение которого здесь, на Старом Мясте пражском, приближалось.
Весь 1519 год Скорина работал засучив рукава, словно в беспамятстве, потому что лишь две конкретные даты под напечатанными за этот год книгами остались: первая — от 9 февраля, вторая — от 15 декабря. Причем вторая — вообще последняя пражская скорининская дата, — день, по-видимому, драматический для печатника.
И был 1519 год для Скорины годом больших надежд и большой уверенности. Много в этот же год и оборвалось надежд, но только не пошатнулась уверенность. Что был год 1519 для Скорины годом надежд и уверенности, о том свидетельствует сегодня хотя бы первая общегодовая дата, проставленная в послесловии к книге «Бытие». А ведь книга «Бытие» начинает собою канонический текст Библии. До этой книги уже тринадцать отдельных книг Библии Франциск напечатал, не беря их, однако, в исходном порядке. А тут он вышел на самое напало с уверенностью, что путь будет пройден до конца, что все книги Библии будут напечатанными до конца. Иначе он и не печатал бы в начале 1519 года — вслед за послесловием от 9 февраля — предисловия с общегодовой датой ко всей Библии. Напечатать всю Библию — это была его мечта, это было его намерение. Намерение, по-видимому, не только на 1519 год, но и на 1520-й и на последующие годы. И если он, Скорина, вышел на великое начало, то уж пойдет в глубь писания — напористо, бесповоротно: за первой книгой Моисея будет печатать вторую, затем и третью — вплоть до пятой: «Бытие», «Исход», «Левит», «Числа», «Второзаконие». Подробных дат в послесловиях ко всем этим книгам Скорина как бы нарочно не ставит — зачем их ставить, если ясно, что каноническая очередность этих книг в Библии диктует ему очередность их печатания. А в какие конкретные дни та или иная книга печатается, разве это для истории столь важно?
К тому дню, когда Франциск Скорина отпечатал пятую книгу Моисея «Второзаконие», в типографии Павла Северина на Старом пражском Мясте уже лежали у него отпечатанными из всех книг Ветхого завета — восемнадцать. Среди них книга «Иисус Навин» была. Нужно было браться за следующие — «Книгу судей Израилевых», книгу «Руфь». По порядку шла первая, но первою Скорина стал печатать «Руфь». И теперь он вообще проявит свою, особую избирательность в очередности печатания книг, на что у него, наверное, имелись свои, особые причины. Действительно, если Скорина уже написал предисловие «во всю Библию», то, с одной стороны, можно предположить, что вся Библия была им к этому времени уже переведена и теперь оставалось лишь отпечатать ее (ведь как раз надеясь на полное издание Библии, Скорина и печатал свое предисловие именно ко всему писанию). С другой стороны, могло быть и так, что Скорина еще не перевел всей Библии; будучи, однако, уверенным, что переведет ее и напечатает, он и в этом случае имел все основания предисловие «во всю Библию» печатать. Но все же, как обстояло дело в действительности, сегодня сказать трудно — не все из напечатанных Скориной частей Библии до нас дошли. И, таким образом, число сохранившихся скорининских книг — вовсе не показатель вообще отпечатанных Скориной книг Библии. Их могло быть 24, если добавить «Книгу пророка Иеремии», которая не дошла до нас, но сведения о напечатании которой есть у самого Скорины — в предисловии к книге «Плач Иеремии». Но их могло быть и вообще полностью 50! И тогда, сохранись все эти 50 книг, мы иначе смотрели бы и на 1519-й, пражский, год жизни и труда Скорины, и на два его предыдущих здешних года. А так, исходя из того, что уцелело, по нему судя о прилежании рук Скорины, и о результате его пражских лет, мы на первое место и ставим год 1519-й — год скорининского усердия и труда: 644 страницы в типографии Павла Северина было оттиснуто в 1517-м, 702 — в 1518-м и целая тысяча — в 1519-м! Вот как из года в год все более активизировался скорининский печатный станок на Старом пражском Мясте! А к Франциску приходил опыт налаженной, отрегулированной, уверенной работы. Да и не один лишь опыт приобретался — все шло по линии восходящей, как число оттиснутых-отпечатанных страниц. Но происходило в типографий Павла Северина на Старом пражском Мясте при всей искушенности печатника Франциска и то, что очень огорчало его, что было не по душе ему, являлось вынужденным шагом. Порою это было просто криком души, гласом вопиющего в пустыне. Vae soli! Горе одинокому!..