Это счастье Скорины, что здесь, в Вильне, рядом с ним Бабич, Онков, и в деле его ему неведомо одиночество. Слава богу; неведомо. Долой пророчество: «Остался я один, и моей души ищут». Не ищут. Не один я. И не трое уже нас. и не четверо — больше! Трудимся! Побуждаем! Печатаем «Апостол»! Для добра посполитого, которого жаждем, добиваемся. II ежели бог за нас, то кто супротив нас?! Мы благодарны богу, что он избрал нас, вразумил нас, дело нам в руки вручив, слову печатному научив. А неблагодарных богу обесчестим, сердца их помраченные наполним из огромной чаши слова отчизненного. Слово — бог! Скорина согласен с тобой, апостол Иоанн. Слово — бог, ибо слово есть мудрость изреченная, справедливость, свет, божье деяние, начало согласия и мира под небесами!..
Скорина не был бы Скориной, не возьми он сейчас для печатания «Апостол». Скорина не был бы Скориной, если бы, как мечом, не ударял в сердца соотечественников и современников словами, которые сегодня называют ключевыми. И это, право, одно наслаждение — взглянуть сегодня на чудо ключевого слова в «Апостоле»: народ, вера, добро, целомудрие, любовь, старание, истина, слово, надежда, закон, опыт, дух, дело, учение, учитель, мудрец, книжник! И как бы только с большой буквы приглашают себя писать сегодня эти ключевые слова «Апостола» — только с большой. Ведь они — смысл того, что проповедовал Скорина; ведь они — высокие имена того, к чему стремил он взор и душу своих читателей; ведь они — первичные для Скорины понятия души человеческой как света Фаворского, как святости, евангелия, откровения. А в эмоциях, которые Скорина в «Апостоле» обнаруживает и тоже в радении своем акцентирует, преобладало то, что несло в себе отрицание — с частицей «не»: «не возблагодарили, но осуетились в умствованиях своих»; «ни серебра, ни золота, ни одежды я ни от кого не пожелал»; «не для гнусной корысти, но из усердия» дело свое делаем; «никто из нас не живет для себя, и никто не умирает для себя»; «быть служителями... не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворим». И общий вывод, который делал Скорина по напечатании «Апостола», был один: «Итак, каждый должен разуметь нас...» С этих слов начинался четвертый раздел первого послания Павла к коринфянам, и в этих же словах нашла самое точное выражение новая надежда Скорины и его друзей на успех великого их дела. А бескорыстие и усердие становились теперь не только девизом на некоем перевале, конкретном этапе его жизни, но и одной из главных формул всей жизни его вообще. Отчего она, эта формула, пошла, от кого? Что от апостола Павла, понятно. Но прежде всего от самого дела, которому всей душой отдался Скорина.
И как только «Апостол» был им напечатан и тяжелый фолиант первой переплетенной уже книги — в свежем, поблескивающем окладе — лег на стол в светлице Вабича, радостный Скорина, обращаясь не то к хозяину светлицы, не то вообще ко всей Вильне и ко всему Великому княжеству Литовскому, с торжеством промолвил, как бы повторяя вслед за апостолом: «Так пусть же, пока жив род человеческий, гнусным будет гнусное! Слава дерзновенности, одержимости, усердию!..»
— Несчастные! Несчастные! — точно плачея-вопленница голосил, забыв, что голошение — бабье дело, славный мистр чернокнижия пан Твардовский. — Тысяча дьяволов, — продолжал он, — да поймите вы наконец, что и тот, кто не гуляет и не пьет, лишь здоровеньким помрет! Несчастные! В ясырь, петлей сдавив, утащит вас Сулейман Великолепный, и вы не Роксолана, чтоб его женой любимой стать! Или отхватит вам голову какой-нибудь новый Михаил Глинский! Или пощекочет шейку палач Жигимонта, если улыбнетесь великому князю московитов! Не снимете шапки перед Радзивиллом, не будет на что руке вашей надевать ту шапку! Услужите Гаштольду, собак на вас натравит Радзивилл, а услужите Радзивиллу, и бороду вам и усы выдерет Гаштольд! Это ж прямой конец света, а они гулять не хотят — несчастные!
Несчастные молчали. И пан Твардовский уже совсем лихорадочно искал, бросаясь во все стороны своим ярким пером, как же ему поглубже, побольнее достать молчунов. Хотя попробуй достань их, когда уже вечность, как доктор Фауст душу свою Мефистофелю продал, а рабби Лем, напротив, Голему душу молитвами не вымолил. Да и не такой человек был пан Твардовский, чтобы сдаться, не доняв этих молчунов, и он всецело взял на прицел Скорину, душа у которого имелась.
— Молчите, потому что умствуете?! Омудряетесь. тысяча дьяволов! Мудрецы мне нашлись, точно до вас их не было! Но с чем приходили, с тем и уходили. Схоласты несчастные! Сочиняют разные «Предисловия», живьем переписывая тексты из Ветхого завета, из Нового, надергивая, как ботвы из грядок, цитат из Григория и Василия Великих, Иеронима и Августина блаженных, Герасима и Феодосия святых, Исаака и Ефрема Сириных, думая, что уже и сами с усами — великие, блаженные, святые, Сирины. Как бы не так!
Намек был прозрачным, но Франтишек на этот раз лишь слегка усмехнулся в свои пышно-светлые, как спелый. овес, усы. Благодушие Франтишека только подстегнуло пана Твардовского:
— Будто неправда?! — Тромыхнул он. — Для чернокнижников книги белокнижников — не секрет. Непосредственно текст Библии цитируете? Цитируете! Смысл чужих предисловий в своих предисловиях повторяете? Повторяете! Да вы попросту занимаетесь перефразировкой, схоласты несчастные!
Скорине, конечно, здесь нечем было крыть. Ибо что правда, то правда: его мудрость была и в широкой начитанности, и в открытом цитировании в своих текстах текстов своих единомышленников, причем не обязательно со ссылками на них. Не всегда он также указывал, с какого места и текст какого апостола брался, переписывался и становился уже его текстом, с несколько, может быть, измененными фразами, а то и вовсе сохраненными слово в слово. Скорина так действительно делал, но тогда это было общепринятой традицией, и то, что Скорина следовал ей, конечно же, не превращало его автоматически в схоласта. II потому Скорина и не подумал отбиваться от наседающего пана Твардовского, одновременно уже не слегка и как бы пригашенно усмехаясь, а куда откровеннее. Это уж пана Твардовского совсем заело, и вот, принимая позу едва ли не вроцлавского прокурора, он стал загибать пальцы поначалу на правой руке:
— Во-первых!.. «Да совершен будет человек божий, и на всякое дело добро уготован». Откуда это? Из предисловия Францискуса и из второго послания Павла Тимофею — глава 3, строка 17!..
Второе!.. «В ней воистину ест дух разумности святый, единый, различный, смысленый, скромный, вымовный, движющийся, непосквер ценный, истинный, сладкий, чистый, сталый, добротливый и всякую иную имеющий в себе добрую цноту». Откуда это? Из предисловия Францискуса и из премудрости Соломона — глава 7, строки 22—23!..
Третье!.. «Возлюбиши ближнего своего яко сам себе». Предисловие Францискуса и евангелие от Матфея — глава 22, строка 39.
Четвертое!.. «Се еще мало, и порушу небо и землю, и море, и сушу, и погну всеми народы, и приидет чааный всем языком». Предисловие Францискуса и книга пророка Аггея — глава 2, строки 6—7.
Эффект был неожиданным. Сам пан Твардовский уже едва ль не собирался разуваться, поскольку аж на двадцать шесть загибаний пальцев набрал он таких примеров, но уже на четвертом цитировании молчаливая тишина, до сих пор царившая в пивнушке, вдруг оборвалась возгласом: «Лада!..» Возгласы особенно усилились, когда пан Твардовский дошел до слов «И порушу небо и землю, и море, и сушу, и погну всеми народы...».
Скамья, на которой сидел Скорина, вмиг превратилась из скамьи подсудимого в незримое кресло триумфатора, потому что ведь возгласом «Лада!» приветствовали в Полоцке победителей. Знал об этом и пан Твардовский. Скорина — победитель? Но кто же тогда здесь он — пан Твардовский?!
— Несчастные! Победители?! Порушите небо и землю, море и сушу?! Не с вашими усами! Не такие были до вас, не такие и теперь есть, а того не могут. Что? Не верите?!
И тогда пан Твардовский переключился на латынь, на гекзаметры. Если он Франциску и всем этим молчаливым Прекрасным цветкам ничего не доказал, ссылаясь на апостолов, то он сейчас им то-се докажет, ссылаясь не на апостолов. Микола Гусовский! До самого Рпма дошел, вплоть до папы римского. И это по заказу папы римского написаны им гекзаметры: