«Мы, король, желаем засвидетельствовать это всем, кого касается...» (А касались высочайшие слова прежде всего магистратчиков Познани!) Мы, король, «повелеваем этой грамотой, чтобы вышеназванного доктора Скорину не вызывали ни в какие ваши судебные инстанции и не судили ни за какие бы то ни было долги и имущество...» То одобрялась расторопность магистратчиков при задержании и требовалось от них правосудие, а то — никакого суда. Суда не будет! Не будет и — более того: «...чтоб избавили его от нападок и домогательств со стороны всяких кредиторов, какого бы там ни было чина, и чтоб освободили его от долгов, наделанных самим его братом».
«Не судить, так не судить, — это просто! — думали в магистрате. — Но как избавить от нападок и домогательств? Это уже не так просто. Да и как быть с предыдущими указами, тоже его милостью королем подписанными, только в другие руки данными?!»
О, мудрый король! Он предвидел затруднение своих познаньских магистратчиков, и потому следом за неожиданными для них приказами, изъявляя новую свою, действительно справедливую волю, король в конце нового своего указа, дабы магистратчики видели, что король помнит и свои прежние распоряжения в том же деле, написал: «И пусть не явятся тому преградой какие бы то ни было письма любого содержания и даты, выданные нашей канцелярией против того, кого мы вызволяем и объявляем свободным...» Таким образом, указ от 5 февраля и указ от 2 мая королевской рукой аннулировались. Магистратчики обязаны были предоставить своему узнику свободу. Из вершителей правосудия над ним они в одно мгновение превратились в виноватых перед ним. Правда победила, правда на то и правда, чтобы побеждать!..
Мудрое утро, как всякое утро, переходило в день — день чьей победы: Франтишека Скорины или Романа Скоринича? И того, и другого, и в действительности чего-то еще большего, первосущностного на свете, самого на земле великого. Правды? В душе своей Франтишек Скорина этого сказать не мог, потому что его свобода устанавливала справедливость не полностью, не полностью открывала правду. Ведь оставалось непокаранным зло, которое несправедливость породило. Добро с добром, а зло всегда особняком. Особняком и от правды, хотя порой и облаченное в тогу правды, с претензиями на правду, с воинственной защитой себя — неправедного, но вроде как обиженного. Чем? Правдой!..
При выходе Франтишека Скорины из темницы познанького магистратского подземелья, кроме радостного Романа да ясного солнышка в небе, на ее пороге никого не было — сразу же пропал, исчез даже тот магистрат-чик или просто охранник, который отпер склеп, где томился невинный узник. И конечно же, и в помине тут не было главного виновника всей этой несправедливости, первейшего обманщика, зачинщика расправы над ним, насилия, издевательства. Кого же таковым считал Франтишек Скорина? Разумеется, Мойшу Старого: тот, тот виноват, что он, Скорина, в темной яме столько дней протомился, столько дел не осуществил — и виленского епископа Яна, и своих собственных! Ничего из книг не продано, ничего не напечатано. Никто не вылечен, не спасен! А дети-сироты! Кто учтет их слезы, тревожное ожидание отца, страх за него? Может, они уже ходят но городам, по весям, как побирушки, как бесхалупники?! Кто учтет? Кто учтет, что полгода не был он уже на могиле Маргариты — ни подснежников в этот год не принес ей, ни белой, так ею некогда любимой душистой черемухи в черемуховые холода не наломал, ни сирени, уже отцветшей, пока Старый Мойша добивался тут неправого суда над ним? И на могилу брата Ивана цветов не положил. Маргарита для него — Маргаритка, а вот Ивана он Янкой не называл, чтоб имя его с праздником Купалья, святого Яна связывать. Но когда к дедам-прадедам отошел его брат, то на радуницу кто за него, Франтишека, на Иванову могилу сходит, кто вспомнит верного брата его так, как он, Франтишек? Потери умерших, может, еще тяжелее, чем живущих. Кто же вернет Франтишеку все им утраченное? Кто пополнит то, чего уже не пополнишь, ибо пустые ведра дней остаются пустыми ведрами дней, когда в них не пролились ни грозовой ливень желаний, ни золотой дождь — хлебник, ни горючая слеза отчаянья при неудаче в деле? Потери материальные, потери моральные — огромность тех и других Скорина знал. Но есть ли цена и тем, и другим? Если материальные убытки можно еще измерить пенязями, то чем измерить боль души, смятение духа, твою обиду, чинимую неправедными людьми, твои мучения при мысли, что зло на свете существует и действует, и не без успеха, — какими талерами оплатить все это?! Вот какие думы одолевали Скорину в первый день его свободы. И если то утро было мудрым ею, дарованной Франтишеку волей, то этими думами Печатника и весь тот солнечный день был действительно мудрым.
Но мудрым был тот день еще и словом Скорины...
Он любил вас, Прекрасные цветочки средневековья, ибо каждого из вас было за что полюбить, да и вообще в своей жизни человек любит все: и реальность, и сказку, и явь, и сон. И особенно любит человек выдумку, если она — дитя его времени, дитя его дедов и отцов, да и его дитя. И особенно он любит сны, когда они красочней яви, когда они — отдохновение души, то претворенное дневное, реальное, которое становится чудом, красотой, невозможной наяву возможностью.
Он вас охотно выслушивал, Прекрасные цветочки средневековья, но он с вами, кроме одного-единственного раза, не заговаривал, и вы должны уже были понять, почему не заговаривал. Потому прежде всего, что он принимал вас такими, какие вы есть, и вовсе не стремился что-то в вас изменить, в чем-то вас совершенствовать. К тому же у двоих из вас не было душ, дабы их совершенствовать, а он, Скорина, имел дело прежде всего с душой человеческой. И поэтому он с вами терпеливо молчал — молчал, как на двух своих портретах в книге Иисуса Сирахова. Но молчать он мог только с привидениями, а не с людьми. Ночь — выдумщица, день — хлопотун. И не мог не быть особенно хлопотным для Скорины день после 120 ночей неволи. И первая забота того мудрого дня после того мудрого утра — обращенное к людям слово скоринипское. Уже в 12 часов — в полдень! — был Франтишек Скорина с Романом Скорини-чем в магистрате. Там Франтишек Скорина сначала написал заявление, где объяснил властям неправомерность своего ничем не обоснованного ареста. Это — в полдень. А после полудня он выступал перед посрамленными магистратчиками, выступал против Мойши Старого, выступал против Света Старого, выступал от своего имени и не только, потому что за ним теперь было еще и слово короля. От своего имени и от имени короля Скорина клеймил перед магистратчиками тех, кто нанес вред не только ему, но и тому, кого он по службе своей в место Познаньское представлять приехал как его секретарь и лекарь. Скорина говорил, осуждал и совестил, требовал и призывал, настаивал на осуществлении полной справедливости, полагая, что, при всей невозможности возмещения ему и виленскому епископу Яну материальных и духовных потерь, понесенных им, все же определенным образом сумма денег в 6000 коп литовских грошей покрыть убытки может. Заявление на компенсацию было сделано. Требование такой огромной суммы денег, несомненно, выражало цену скорининских утрат в Познани. Но все же с мудрым своим словом обращался в магистрате к присутствующим Скорина не столько из-за тех 6000 коп литовских грошей, сколько — а так всегда было, когда Скорина выходил к людям со словом, — ради во сто крат большего на свете, чем любые золотые и сребреники.
О, как красиво говорил 17 июня 1532 года Скорина в Познани в магистрате! Красиво Скорина говорил, необычайно красиво в Падуанском университете — перед 24 падуанскими профессорами, но тут — красивей. Красиво Скорина говорил, необычайно красиво в радостной беседе с Якубом Бабичем и Богданом Онковым — после выхода «Апостола», но тут — красивей. Красиво, можно сказать, бесподобно говорил Скорина на Маргаритином суде в Вильне — перед королем Жигимонтом, перед панами из Преднейшей Рады, но тут — красивей и бесподобней. И ничего, что перед ним были не доктора-профессора, не друзья-приятели, не король и паны-радчики, — перед ним были просто люди. И наверное, не услышь они, сколь красиво говорил Скорина, вряд ли они были бы так пристыжены, как пристыжены были. А кто не знает, что имеющий стыд магистратчик — уже не тот магистратчик, что стыда не имел; что имеющий стыд тюремщик — уже не тот тюремщик, что стыда не имел и что вообще имеющий стыд человек — уже не тот человек, что стыда не имел. Знал об этом и человек в мантии, заботой которого был человек совершенный. Но, говоря красиво, Скорина себя не обманывал, полагая, что одного его красивого слова достаточно, чтобы Старый Мойша отныне уже никого безвинно в темницы познаньских магистратов не упрятывал. И помнил Скорина о Жигимонте Старом, думая теперь, что он обязательно должен повидаться с этим монархом, и не для того только, чтоб отблагодарить его. Ведь если добро с добром, злу не очень уютно на этом свете. Так что и закончив свое наикрасивейшее слово в зале познаньского магистрата, Скорина понимал, что он его еще не закончил.