— Ты чего это без удочки сидишь? — услышал старик сзади голос мужика, маленького, но крепкого, с сухим загорелым лицом, по уличному звали его Буржуй. Он был с удочкой.
— Сижу, отдыхаю… Тишина… — неопределенно ответил старик.
— Ну да, тишина. Грачи орут, как сволочи!
— Схожу и я за удочкой, — поднялся, горбатясь, старик.
— Ты слыхал, Маруська померла?
— Что поделаешь? — Старик старался говорить равнодушно. — Нам положено уходить. Ее время пришло…
— Что-то у тебя глаза слезиться стали? — глядел на него Буржуй.
— Поживешь с мое, и у тебя слезиться зачнут, — держась за ветки, старик выбрался наверх, чувствуя страшную тоску в груди. Ноги у него дрожали, и в желудке покалывало, ныло.
Хоронить Марусю и на поминки ее старик не пошел. Он никогда не ходил на частые теперь похороны, а тут явится. Люди сразу задумаются, поймут почему приполз, обсуждать зачнут. Ни к чему! Но в основном он не пошел из-за того, что не хотел видеть Марусю в гробу, мертвой, чтоб она всегда была перед ним живая.
Старуха, жена его, собираясь на похороны, спросила с нескрываемой ехидцей в голосе:
— Пойдешь, что ль, попрощаться… с любовью?
— Ступай! — рявкнул он. — А то щас палкой по горбу!
Оставшись один, достал с полки початую бутылку водки, налил в стакан, подержал его в руке, думая: до встречи, Маруся! Скоро свидимся!
Выпил и долго сидел, вспоминал, как совсем недавно встретил он Марусю на кладбище. Там, как всегда на пасху, было многолюдно, празднично. Все приехали семьями, с крашеными яйцами, с конфетами, с водкой, чтоб помянуть близких. И он, и Маруся были с детьми, успевшими поседеть, полысеть, с внуками. Место на кладбище у Грачевых и Кирюшиных было рядом, оградки могил соприкасались. Когда их дети и внуки помянули родных, по традиции покатали на их могилах яйца и разбрелись по кладбищу, ушли к могилам друзей и дальних родственников, они остались с Марусей вдвоем. Старик сказал ей тихо, указывая на край ограды возле холмика могилы ее мужа:
— Ты, должно быть, вот тут ляжешь!
— Тута, больше негде…
— А я здесь, — указал старик на место рядом, только по другую сторону оградки, — возле папани… Выходит мы хоть тут будем лежать рядышком… неразлучны…
— Ох, дед, ты опять за свое, опять вспомнил? — засмеялась она, и в смехе ее почудились ему нотки, которые он слышал в ее смехе той лунной весенней ночью больше шестидесяти лет назад.
— Я не забывал никогда! — ответил он слишком серьезно и добавил с тоской. — Пропала жизнь!
— Чей-та пропала? Дети, вон, смотри, какие у нас хорошие… Вырастили… Внуков повидали, понянчили… А ты говоришь, пропала…
Сказала и заплакала вдруг горько, неостановимо, так, что ему пришлось успокаивать ее, прижимая к своей груди и поглаживая по худой сутулой спине.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов