Это было тяжёлое общение. Я пытался показать ему, что люблю автомобили так же, как он, болею ими, знаю о них очень многое и хочу посвятить им свою жизнь.
Но только уже не как автолюбитель, а как профессионал. Я почувствовал, что сморозил глупость.
Уже потом я понял, что это звучало, как высокомерие. Мол, «я, профессионал, знаю лучше и больше, чем людишки-автолюбители».
Но это никак не отразилось на лице отца.
— Вообще, так, — резюмировал он, — с автомобилями в нашей семье покончено раз и навсегда.
— Пап, как же покончено? Ты что? Меня же взяли в гоночную команду. Меня взяли на поруки, ты же сам знаешь. Только что с начальником милиции сам обсуждал.
— Я сказал, никаких машин, гонок! Никаких гоночных команд и автобаз! С меня хватит одной единственной гонки, которую ты всем нам устроил. Не хватало ещё выскребать твои останки из разбитого автомобиля. Слышать ничего не желаю. Слава Богу, ты ещё никого не угробил.
— Пап, ну тогда я людей подставлю. Там Игорь Николаевич Трубецкой за меня поручился. Он великий гонщик в прошлом и граф, то есть князь.
— Мне плевать на твоего князя и гонщиков. Пойдёшь и сам уладишь вопрос. Попросишь прощения, откупишься тортом или как там ещё, меня не волнует. Я запрещаю тебе заниматься гонками.
— Пап, ну ты же сам мечтал о машине всю свою жизнь. Ну вспомни себя. У меня такая же мечта…
— Ты что, оглох или русский язык совсем не понимаешь? Я тебе сказал — нет! Слава Богу, ты ещё не успел никого угробить.
Он резко встал со своего кресла, вышел и через минуту вернулся с двумя пустыми пыльными мешками из-под картошки. Протянув их мне, он приказал твёрдым голосом:
— Собирай всю свою грёбанную макулатуру.
— Какую макулатуру?
— Всё, что у тебя там связано с автомобилями.
— Ты имеешь в виду журналы?
— Я имею в виду всё! Начиная с фотографий, плакатов и книжек, заканчивая газетами и журнальчиками.
— Но…
— Никаких «но». На помойку!
— Пап, я понимаю, что доставил вам с мамой кучу бед. Мы потеряли машину, но я отработаю, я всё верну. Мы купим новую, поверь.
— Или ты сейчас всё несешь на помойку, или я сам это сделаю, а ты уберёшься из моего дома!
Я правда не ожидал такой жёсткости. Это была его месть. За утраченный «жигулёнок». Чёрт. Как мне было тяжело осознавать, что мне мстит собственный отец. Это было невыносимо, но я отправился исполнять его волю.
Если бы он дал мне время, то я мог бы обменять или продать свою коллекцию журналов и вполне приличную библиотеку автолюбителя. Но времени совсем не было.
Я с тяжёлым сердцем заполнил оба мешка. Когда я их вытащил в коридор в надежде отговорить его выбрасывать всё это богатство, он не дал мне ничего сказать.
— Подожди, — он ушёл в свою с мамой комнату и принёс свои автомобильные справочники, — вот, это туда же. Неси на помойку и не вздумай что-нибудь прятать.
— Я один два мешка не донесу.
— Ничего, сделаешь две ходки.
Я потащил тяжеленный мешок на улицу и оставил его у помещения, откуда мусоровоз каждое утро забирал отходы. Отец молча наблюдал за этим, сложив руки на груди и стоя у окна.
Я был уверен, что такое добро не пролежит до утра.
Пока я ходил и спускал второй мешок со своими любимыми журналами, первый уже успел испариться.
Всё произошедшее было настоящим ударом судьбы, который я решил встретить с достоинством.
Я был раздавлен, мне казалось, что отказ от мечты стать гонщиком был настоящей катастрофой.
Но всё, что нас не убивает, то нас не убивает. Я жив, мои близкие тоже. Я на свободе. А это главное. Я пытался себя этим утешить. Но легче на душе не становилось.
Мои отношения с родителями были мне дороже журналов. Отец сделал всё, чтобы моя жизнь не покатилась под откос.
Когда я вернулся и выглянул в окно, то увидел, как несколько мужиков дербанят мою коллекцию и чуть ли не дерутся между собой.
Мама с сестрой уже вернулись и пили на кухне чай.
— Поговорили уже с папой? — Да, поговорили.
— И что же он тебе сказал? — спросила мама.
— Сказал, что пора завязывать со всем этим: с машинами, с гонками.
Она видела, что мне это признание даётся тяжело.
— Ты дал ему слово?
— Я выбросил все книги и журналы по его просьбе. Мам, я не понимаю, как папа так может поступать?
Она вопросительно посмотрела на меня.
— Ну, он пытается избежать повторения этой ситуации с «Москвичом» в будущем, его можно понять.
— Я не про себя, а про него. Как так можно отказаться от дела всей жизни, от того, что очень любишь? Я понимаю, что всё произошло из-за меня. Но нельзя же так прямо по живому резать и себя наказывать.