— В любое время. Когда захочешь. Хочешь завтра с утра?
— А давай! Было бы здорово.
— Тогда я в девять буду здесь.
Мы попрощались, и я отправился домой. Когда я проходил турникет, дед остановил меня со словами:
— Внучек, ты там это, посмотри, всё ли в порядке с твоим вагончиком. Вокруг него какие-то бичи крутились. Они иногда сюда побухать залазят.
Надо начальству всё-таки на дыру в заборе пожаловаться. Я их прогнал, но мало ли, вдруг они ещё раз приходили. У тебя там есть что-нибудь ценное?
Каналья, только всё наладилось. Только бомжей, скомуниздивших амортизаторы, мне не хватало.
Я не ответил и побежал к своему жилищу изо всех сил.
К счастью, дверь вагончика была заперта, и у меня ничего не пропало. Всё моё «добро» осталось на месте. Может, кто-то и пытался вскрыть замок, но безуспешно.
Через неделю я уже умел делать стежки, разбирался в выкройках, и Сергей доверил мне пошив материала на спинки той самой «убитой» Волги. Сиденья взялся делать сам, потому что это более ответственная работа.
Он приезжал по вечерам и показывал премудрости ремесла драпировщика и обойщика.
Но самое главное его «богатство» — это выкройки на каждую из моделей авто, которые он покупал за вполне себе большие деньги в конструкторских управлениях или отделах автозаводов.
Как он объяснял — не было таких моделей советского автопрома, на которые у него бы отсутствовали выкройки.
Именно это отличало его от конкурентов, шьющих новые чехлы на основе распоротых старых.
Старые не всегда можно аккуратно снять, а главное, для получения правильного результата нужен хороший закройщик.
Таких ещё найти нужно. Специалистов по тканям, кожзаму и коже очень мало.
Поэтому другие мастера всегда зависели от раскройщиков. По срокам у них всегда дольше. На распорку два-три дня, на раскройку неделю, пошив с примеркой и подгонкой ещё неделя.
Серёга же был избавлен от первых двух операций. Но в этом деле мелочей не существовало. И он обучал меня каждому нюансу.
Он хвалил меня и терпеливо указывал на ошибки, я повторял операции до тех пор, пока у меня не выходило идеально.
В боксе мои дела тоже шли неплохо. Трубецкой вернулся из Киева и без разговоров оплатил амортизаторы «Кони» и резину «Пирелли».
Он был очень доволен и сказал, что цена более чем приемлемая, потому что никто не мог достать даже за тысячу. Князь назвал их на французский манер «амортизё» с ударением на последний слог, чем неизменно вызывал улыбки коллектива.
В тот же день я отвёз деньги маме на работу. Вернул её пятьсот рублей со словами глубокой благодарности.
Артур со Славой теперь смотрели на меня по-другому. Я для них стал полубогом, способным творить чудеса.
Соменко отреагировал на появление амортизаторов с подчёркнутым равнодушием.
Ему явно не нравилось, что я перестаю быть «мальчиком для битья», нашкодившим школьником и зарабатываю себе положительную репутацию.
Даже Нина, пару раз посетившая бокс после нашей последней встречи, не особо разбирающаяся в устройстве и механике авто, похвалила меня и сказала, что благодаря мне появился шанс на победу.
Услышав это, Николай презрительно фыркнул, но промолчал. Ему не нравилось всё, что я делаю.
Трубецкой видел это и тихонько посмеивался над его спесивым нравом. Князь послал нас обоих за резиной.
Но Соменко нашёл тысячу отговорок, почему мне нельзя с ним ехать, и в конце концов поехал без меня.
Серёге погасил долг на следующее утро. Хотя мой новый друг предложил не торопиться и передать деньги вечером.
Я встал в шесть и сгонял к нему перед началом рабочего дня, сославшись на примету, согласно которой вечером долги не возвращают.
Мне очень хотелось купить ему что-нибудь в подарок за помощь, но так как до зарплаты было ещё далеко, я извинился и отложил это дело.
Зато до следующей гонки было совсем недалеко. Мы успели ещё раз полностью, до винтика, разобрать и собрать машину.
Сейчас у неё действительно было больше шансов занять призовые места.
В уме крутилось слово «снаряд», теперь это не машина, а ракета.
Можно было смело сказать, что Жигулёнок получил новое сердце.
В процессе не обошлось без накладок и колкостей со стороны Николая. Не знаю, от чего больше он всё ещё пылал гневом: от разбитого «Москвича» или от благожелательных улыбок Нины в мой адрес.
Движок форсировали. При заводских семидесяти двух сейчас он выдавал примерно сто десять или сто двадцать лошадиных сил.