— Прогуливаюсь?
Она поджимает губы, молча говоря: давай еще раз.
— Полнолуние. Как работодатель, я обязан защитить тебя от ночных тварей.
Мы оба смотрим на полумесяц. Похоже, это тоже не сработало.
Я ухмыляюсь и присаживаюсь рядом с ней. Постукиваю по свободному месту, делая виноватое лицо. Она сужает глаза, на секунду задумывается, но садится. Тепло от ее тела проникает в узкое пространство между нами, и мне хочется притянуть ее ближе.
Я хочу ее назад.
Я знал это с подросткового возраста, и несмотря на все изменения, которые пережил с тех пор, как она ушла, это осталось единственной правдой.
Я хочу, чтобы Залак вернулась.
Если она догадывается о моих намерениях, то не подает вида. Если в ней есть искра ответного чувства, она это тщательно скрывает. Я готов ждать хоть всю жизнь.
Та Залак, которую я знал много лет назад, и та, что сейчас, не стали бы долго терпеть такие намеки. Я должен верить, что ее работа и проживание на моей территории — знак того, что, возможно, она тоже хочет вернуться. Мне хватит и того, что она скучает.
И, возможно, я восприму этот мой старый худи на ней как еще один знак.
— Ты же знаешь, что на улице холодно? — поддразниваю я, накидывая на нее сброшенное одеяло. К моему удивлению, она не отталкивает его.
В моей книге это победа.
— Не заметила, — сухо парирует она.
— Если ты простудишься, у меня будет на одного человека меньше.
— Если ты будешь следовать протоколу, ты выживешь.
Думаю, подколки о том, что она заботится о моей безопасности, ни к чему хорошему не приведут. Я просто буду считать, что ей не все равно — потому что это я, а не из-за обязанностей.
— Со всеми начальниками ты так дерзила?
— Да хуй там.
Я усмехаюсь.
— То есть, я не страшный?
Залак пожимает плечами.
— Если ты готов вставать в пять утра, чтобы гонять меня на тренировках, то, может, доля страха и есть.
Мне хочется прикоснуться к ее щеке — той самой мягкой коже, которую я целовал бессчетное количество раз.
— Чтобы ты знала, мое имя вселяет ужас.
— Матис Халенбек. Вау, — она закатывает глаза. — У меня аж мурашки.
Вот она.
Я запрокидываю голову и смеюсь. Она присоединяется — не тот оглушительный смех, который я помню, но ближе, чем за все два месяца, что она сопровождает меня за пределами поместья.
— Приятно, — говорю я.
— Что?
— Снова смеяться.
Больше мы ничего не добавляем. Легкая улыбка на ее губах заставляет меня улыбнуться в ответ. Я придвигаюсь ближе, наслаждаясь теплом ее тела и тем светом, что вернулся в ее глаза с тех пор, как она оказалась рядом.
После смерти родителей я думал, что в моей жизни больше не будет ничего хорошего. Дни шли. Люди умирали. Деньги переходили из рук в руки. Оружие стреляло. Изо дня в день я видел только мрак.
Единственным светом были семьи, живущие в поместье. Но и это было мимолетно.
Год за годом я не мог уснуть, думая: чувствует ли Залак то же самое в толпе? Одиночество поверхностных контактов. Смотрела ли она вглубь людей и думала: «И это все?» Всматривалась ли в потолок, пытаясь представить будущее, и видела лишь пустоту?
Я надеялся, что где бы она ни была, ей не знакомы эти чувства. Что, глядя на сестру, она знала: огонь не погас, и есть ради чего жить.
Когда погибли ее команда и Гая, моя боль была не из-за их смерти, а от осознания, что я мог потерять ее навсегда. Я пережил смерть родителей, потому что хотел сделать их гордыми, и потому что рядом был Сергей. А что есть у Залак?
Когда мой телохранитель погиб от пули в голову (спасибо Голдчайлду), я понял, что это идеальный шанс. Она не знает, но мои люди получили приказ защищать ее ценой собственных жизней — так же, как и меня.
Хотя защита ей нужна куда меньше, чем мне. Меня дико возбуждает, что она может избить кого-то лучше, чем я.
У «Исхода» могут быть сомнения насчет ее принятия, но я уверен, что она себя проявит. Однажды ей придется доказать, что она достойна. Она еще не готова к этому разговору, и у меня есть время до Испытания, чтобы разрушить ее стены и заставить впустить меня.
— Да, — вдруг говорит Залак, замечая, что я разглядываю ее профиль. — Ты спрашивал, не могу ли я уснуть. Ответ — да.
Я воспринимаю это как идеальный повод. Встаю, открываю дверь и оставляю ее на крыльце.
— Что ты делаешь?
— Не твое дело.
— Возражаю, раз ты входишь без спроса.
— Наше дело, Lieverd, — поправляю я.
Залак качает головой, позволяя мне рыться в ее вещах. Как и в прошлые ночи, когда я являлся с едой (а таких было много), здесь относительно чисто. Далеко не стерильно, как в первые дни, но беспорядка все больше по мере того, как она осваивается.
Я снимаю с кровати одеяло и подушки, добавляю запасные пледы и возвращаюсь. Она наблюдает, как я раскладываю два пледа и устраиваю подушки на шезлонге. Плюхаюсь, скидываю ботинки и закидываю ноги вверх.
Ухмыляюсь, любуясь ею. Ее мешковатая одежда скрывает мышцы, которые она накачала с переезда. Честно, от одной мысли у меня текут слюнки.
— Садись, — киваю на свободное место.
— Я не на работе. Не указывай.
Я беру телефон и пишу ей, что мне нужна ее помощь. Сообщение приходит, и ее грязный взгляд заставляет меня рассмеяться.