— Времена меняются, — оправдывается он. — Люди реже пользуются наличкой. Да и федералы ужесточили контроль. Она просто осторожничает.
— Неужели?
Он сглатывает.
— Я сам с ней говорил. Она, эм… думает о том, чтобы уйти на покой. Говорит, пора сбавить обороты.
Я медленно киваю.
— Она рассказала мне другую историю.
— Да? — Его дыхание срывается.
Неужели он всерьёз думал, что сможет меня обокрасть, а я не замечу? Он отдавал Гвендолин двадцать тысяч моих фальшивок, а потом добавлял десять тысяч Голдчайлда, чтобы соблюсти договорённость о тридцати.
Голдчайлд не только вторгся на мою территорию, но и пользуется моими ресурсами. Я не могу этого терпеть. Убийство моих людей — это одно. Но использование моих подрядчиков?
Я достаю из кармана конверт и протягиваю ему, после чего отхожу на пять шагов, чтобы не запачкать пальто. Он нервно косяется на меня, прежде чем вскрыть его. Перед тем как развернуть бумагу, он прочищает горло. На ней жирными чёрными буквами написано три слова:
«ПОШЕЛ НА ХУЙ, МУДАК»
Он только успевает округлить глаза, прежде чем его отбрасывает назад от мощного удара. Кровь разбрызгивается по жестяным стенам склада, и несколько капель долетают до манжет моих брюк.
Я хмурюсь. Они же были кашемировые.
Подхожу ближе и смотрю, как он хватается за окровавленное плечо, широко раскрыв рот.
— Я… я… — бормочет Альберт.
Я вздыхаю и смотрю в сторону Залак.
— Вторая попытка?
В скрытом наушнике раздаётся её недовольный стон.
Через пару секунд звучит ещё один выстрел. На этот раз кровь добирается до моего тренча, и я качаю головой. Прямо в химчистку. Зато теперь Альберт перестал меня раздражать. Он был плохим сотрудником и ещё худшей компанией. Вот она — настоящая благотворительность.
Пинаю его в бок.
Ничего.
Отлично.
Опускаюсь на колени, осматриваю дыру в его груди, проверяю пульс и ухмыляюсь.
— Подтверждённое убийство с полутора километров.
— Тысяча четыреста пятьдесят два, — поправляет она.
— Округляю в большую сторону.
— Два выстрела. Не считается.
— Бюрократия — это скучно. — Поэтому я и настаиваю на живых мишенях. Манекены устарели.
— Садись в машину, Матис.
Я вздыхаю и направляюсь к автомобилю. Обожаю, когда она начинает командовать.
— Надеюсь, сегодня ты в настроении для тайской кухни.
Она неопределённо мычит.
Сочту это за «да».
Мы с Залак договорились, что ей пора возвращаться к полноценной работе. Это её вторая неделя, и пока что никаких инцидентов. Впрочем, всё шло к этому. Недавно люди Голдчайлда открыли по мне огонь, когда я шёл к машине. Она лишь на секунду замерла, потом застрелила одного из них и оставалась спокойной весь вечер. За это я отдельно премировал её терапевта.
Голдчайлд, ублюдок, стал ещё большей занозой. Он объявил на меня охоту — не то чтобы Залак об этом знала — и это чертовски неудобно. Честно говоря, я даже обижен, что за мою смерть он предлагает всего пятьдесят тысяч. Не то чтобы я хвастался, но минимальная цена за мою голову — двести.
Оставив тело Альберта на растерзание полиции или Голдчайлду, я сажусь в машину и жду, пока не услышу рёв её мотоцикла, прежде чем дать водителю сигнал ехать домой.
Есть особое спокойствие в том, чтобы знать, что Залак находится под одной крышей со мной. Конечно, она протестовала, когда я поселил её в нескольких дверях от своей комнаты, но с тех пор не поднимала этот вопрос. С ней засыпать легче. Точнее, проверять, всё ли с ней в порядке, — не то чтобы она знала об этом.
Дома я сразу иду на кухню готовить ужин. Через десять минут до меня доносится звук мотоцикла. Вечно сверхбдительная, она наверняка объехала округу, проследила, чтобы за нами не было хвоста, и снова сделала круг. Раньше я волновался за Залак, когда она была одна. Теперь я волнуюсь за тех, кто рядом с ней. Кто бы мог подумать, что убийства могут быть такими терапевтичными?
Она заходит на кухню через пару минут, включает музыку на стереосистеме, берёт нож и начинает резать зелёный лук. Мы распределяем задачи между собой, а она каждый раз закатывает глаза, когда я флиртую с ней. Это своего рода симбиоз.
Я кладу руку ей на талию, чувствуя её твёрдые мышцы, и заглядываю через плечо, пока она режет овощи.
— То, как ты держишь этот нож, сводит мужчину с ума, Lieverd.
— Я могу им тебя порезать, — отвечает она с убийственной улыбкой.
Романтика.
Я ухмыляюсь, подпеваю музыке, пока мы накладываем ужин. Открываю фирменное вино мамы и наливаю по бокалу. Усаживаемся на табуреты у стойки и приступаем. Если бы я оценивал еду, то дал бы шесть из десяти — нам обоим есть куда расти. Но компания компенсирует всё.
Закончив, я поворачиваюсь к ней. Наш следующий разговор не терпит неопределённости или игр. Речь идёт о жизни, смерти и будущем, и мне нужно, чтобы она приняла решение с открытыми глазами. Потому что своё я уже сделал.
— Нам нужно поговорить. — Хорошее начало, но нет смысла ходить вокруг да около.
Залак хмурится, отодвигает тарелку.
— Хорошо…
Я сцепляю руки, чтобы не потянуться к ней.
— Я задам тебе несколько вопросов, и хочу, чтобы ты ответила честно, не думая о наших договорённостях или моих чувствах.