Это должно измениться.
Как только я узнал, что она вернулась, ничто не удержало бы меня. Я слишком долго продумывал, как заманить ее и сделать так, чтобы она не возненавидела меня за помощь. Она была моей, и пришло время вернуть ее — потому что я всегда был ее. С самого первого дня.
Все, что потребовалось — смерть моего телохранителя, и идея сама упала мне в руки.
Залак упряма и неуступчива. Она ненавидела, когда ее опекали, и я могу только представить, как чуждо для нее — чтобы о ней заботились. Меня убивает мысль, как долго она была одна. Страдала в тишине, потому что думала — никто не услышит. Я был бы рядом, даже если бы пришлось ползти.
Я тоже пережил потерю родителей, но разница в том, что у меня были люди, которые помогли мне пройти через это. Если бы не Сергей, который поддерживал работу и направлял меня, вряд ли я бы справился.
У меня была цель и поддержка. Я хочу этого и для нее. Она заслуживала весь мир, когда думала, что родители отняли его у нее. И заслужила его, когда потеряла тех, кого любила.
— Черт возьми, — бормочу я, отворачиваясь, когда Эйч-Брон сбивает ее с ног.
Я слежу за почти безжизненной фигурой Залак, пока толпа беснуется. Чудовище на ногах ревет, подняв руки в победе. Закатываю глаза. Победители всегда такие нелепые. Когда Залак побеждала, она просто разминала шею и уходила с ринга, будто это обычный четверг.
Только сейчас она едва может подняться. Ее больная нога дрожит под весом, пока она ковыляет. Моя кровь закипает от насмешек и похабных взглядов в ее сторону. Мне хочется подбежать и помочь, но я знаю — это худшее, что я могу сделать.
Мы задерживаемся, пока толпа готовится к новому кровопролитию. Кто-то передает Сергею пачку денег, и я бросаю на него взгляд.
Он пожимает плечами, пряча выигрыш во внутренний карман.
— Ставки были не в ее пользу.
Я фыркаю, качая головой, и направляюсь к выходу. Я поставил десять тысяч на ее победу.
— Пора вести мою девушку домой.
Глава 4
Залак
Четыре года назад
— Пообещай мне кое-что, — шепчу я достаточно громко, чтобы Ти-Джей — Тито Хименес — услышал, но не выдал нашу позицию.
Пустынный зной прожигает кожу, а песок подо мной угрожает превратить нас обоих в стейки. Что бы я отдала за ледяную ванну прямо сейчас. И нормальную еду. И хорошую кровать.
Бетонное здание смотрит на меня пустыми окнами, словно насмехаясь. Отсутствие тепловых сигнатур — как пинок под дых после всех часов, проведенных здесь.
— Не переживай. Если тебя снова ужалит скорпион, я назову шестого ребенка в твою честь, — усмехается он рядом.
Опять это.
Я показываю ему средний палец, не сдвигая винтовку.
— Сначала найди хоть одну дуру, которая согласится зачать твое потомство.
— Девушки находят меня невероятно обаятельным, — фальшиво обижается он.
— Твоя мама не в счет.
— Зато бабушка — да.
Я фыркаю.
— Как только вернемся на базу, прими, блять, душ. Если не услышат, то учуют за версту.
— Это называются феромоны.
Работа с наводчиком — сплошное веселье, пока ты не валяешься в пустынной жаре на слежке. Из всего, через что заставляет пройти эта работа, наблюдение — худшее. Единственное отвлечение — мысль о том, как смыть с себя вонь.
Час такого — весело.
Три — расслабляюще.
Шесть — скучно.
Восемь — изматывающе.
Двенадцать? Я готова убить Ти-Джея, только бы выбраться отсюда.
Я качаю головой и снова осматриваю периметр. Как всегда, в заброшенном комплексе ни души. Здесь якобы скрывается полевой командир. Кто бы ни дал нам эту информацию, пусть подавится, если это ложный след.
Наш приказ — доложить, если цель обнаружена, затем держать позицию до подкрепления, чтобы взять его живым или мертвым. Но за пять часов — ноль движения. Единственное живое существо, которое мы видели — собака.
Мы с Ти-Джеем считаем разведданные полной лажей. Пока не доказано обратное, наши двенадцать часов растянутся до шестнадцати, пока кто-то не сменит нас.
Ветер усиливается, и последнее, чего я хочу — застрять в пустыне с тающими запасами. А если будет песчаная буря? Лично сопровожу нас обоих к вратам ада, лишь бы выбраться из этой дыры.
— Есть что-то? — выхожу в эфир ко второй точке, где якобы скрывается жена цели.
— Только что появился ребенок, — бормочет Маркс. — Больше ничего.