Я сглатываю. Я как раз проходила через холл, когда его отец, истекая кровью, ввалился в дом. Мать кричала вызвать врача, а они с жалостью смотрели, когда я сказала, что ему нужна больница.
Выстрел был не первым признаком, что семья Матиса занимается не только финансами. Их охрана всегда носила настоящее оружие — не электрошокеры. Пуленепробиваемые окна. Матис не знает, но я видела ящики с деньгами на их ранчо. Виноградники охранялись куда серьезнее, чем требовалось. Все признаки были налицо.
Может, я заглотила больше, чем смогу прожевать, согласившись на эту работу.
Хотя это просто отговорки. Опасность никогда меня не останавливала. Я бывала в зонах боевых действий, перестрелках, проникала в охраняемые объекты, убивала голыми руками, дралась в подпольных клубах. Работа «мускулом» у улыбающегося мафиози — пожалуй, самое безопасное, что я делала.
Самое сложное здесь — находиться рядом с Матисом, не проваливаясь в черную дыру воспоминаний. Потому что каждый раз, глядя на него, я буду видеть то, что уже не изменить.
— Тогда в чем именно будет заключаться моя работа?
Он пожимает плечами:
— Обычная охрана. Сопровождение, наблюдение, рейды.
— Рейды?
— О да. Очень весело. Бандиты, мафия, торговцы оружием. Что угодно.
— Не то слово.
Он обходит меня, и в его хриплом голосе звучит легкая насмешка:
— Дорогая, ты попала в страну хаоса. Разве не поняла этого, принимая предложение?
— Мне тогда проломили голову о бетон. Возможно, было сотрясение. Кровь со лба. Обезвоживание. Стресс. Истощение. Вряд ли я мыслила трезво. Рейды — это незаконно.
— Не говори, что теперь ты законопослушная гражданка. Это было бы скучно.
— Я зарабатывала в подпольных боях. Страх перед законом давно исчез.
— Отлично. Ты всегда была слишком правильной. Завтра в десять утра придет физиотерапевт, — продолжает он. — Она обеспечит тебя лекарствами и назначит лечение.
Мой пыл гаснет при мысли, что я стала для него благотворительным проектом.
— Ты говорил о страховке. Я не соглашалась на физиотерапию.
— Ты бы занялась лечением или просто заглушала боль, чтобы функционировать?
Чтоб тебя.
— Считай это условием трудоустройства.
— Я могу принять работу, жилье и льготы. Но остальное — слишком. Не знаю, делаешь ли ты это из чувства вины или у тебя свои планы. — Добавляю, чтобы доказать что-то: — Это я проливала кровь, попадая в спецназ. Это я убивала, чтобы установить рекорды.
Я.
Не мать, заставлявшая меня. Не деньги отца или другого мужчины. Матис научил меня стрелять и не бояться испачкать руки. Но остальное — моя заслуга.
— Ты обращаешься со мной, как с благотворительным случаем.
Воздух становится густым. Вся игривость слетает с его лица, сменяясь деловой маской.
— Если ты не хочешь принимать то, что я предлагаю от чистого сердца, это твое право. Не каждый поступок — сделка. Хочешь, оформлю как контракт, чтобы ты могла оправдать себя. — Выпрямляется, становясь прямо напротив. — Объясню иначе: люди хотят меня мертвым. Мне нужно, чтобы ты была в форме. Значит, тебе нужно лечение. Чтобы ты не падала в обморок от голода. Чтобы голова была ясной, без мыслей об аренде или починке света. Чтобы ты могла бежать по команде.
Я напрягаюсь с каждым его словом. Всё логично и безупречно. Жизнь в палатке и ожидание приема у врача означают, что я не смогу работать. А если я не смогу работать, люди умрут.
И...
Черт.
О чем я вообще думала? Я не гожусь для этой работы. Нога повреждена. Мозг перегружен. Не могу заставить себя сесть в машину. Паникую при звуке скрежета металла. Навыки наблюдения на нуле. Как я буду его защищать?
— Если тебе нужен солдат, это не я. Я была... — ищу слова, кроме «гнила последние два года и сломана окончательно». — Два года не служила, реакции притупились.
— Сколько охранников ты насчитала от ворот до дома?
— Восемь. Семь на посту. Один заканчивает смену. Два садовника и горничная.
— Сколько женщин?
— Ни одной.
— Кто может затеряться в толпе?
— Никто.
— У меня пятьдесят девять человек в охране. Большинство — бывшие военные: морпехи, спецназ, рейнджеры. Все мужчины. Все заметные, как неон. Если кого-то убьют первым, это будут они. А потом — ты. — Его губы растягиваются. — Ты можешь быть у меня на руке в платье за двадцать тысяч, и никто не догадается, что ты убьешь их за секунды. Красивая. Жестокая. Смертоносная.