Лёгкий румянец на её щеках только укрепляет мою уверенность: я верну свою девушку.
— Просто условия были идеальными.
— Не принижай свои достижения.
— Это рекорд для женщин, — поправляет она. — У мужчин результаты в два раза лучше. Якобы.
Её ответ заставляет меня улыбнуться. Потому что теперь я могу сыпать статистикой и очаровывать её фактами.
— Женщины составляют восемнадцать процентов армии, и только два процента снайперов — женщины.
Как я и ожидал, её глаза слегка расширяются. Я подготовился, и она это знает. Сегодня вечером очки в мою пользу.
— Рекорд по дальности принадлежит пятидесятивосьмилетнему украинцу. Если посмотреть топ-20 самых дальних выстрелов, там нет ни одной женщины, а все мужчины либо седые, либо с залысинами. Хотя ты была бы в этом списке, если бы данные обнародовали. И, вероятно, самой молодой.
Что-то тяжёлое сжимает грудь, когда она переводит дыхание.
— Полторы тысячи метров.
Я моргаю.
— Что?
— Вот какую цель я поставила, как только специализировалась, — объясняет она, ковыряясь в еде. — В XIX веке один мужчина совершил подтверждённое убийство с тысячи четырёхсот метров. Без прицела, без наводчика, с обычной винтовкой. Если он смог, то и я смогу… По крайней мере, так я себе говорила.
— Ты была близка.
— Двести метров — не близко. — Я ухмыляюсь её возмущению, но тут её голос становится мрачным. — Моя мать умерла, так и не получив второго сына. Но в итоге она его получила.
— Нет, она получила кое-что лучше.
Выжившую.
Мои слова повисают в воздухе, и я жалею, что произнёс их — теперь она замолчит. А мне хочется слышать её голос, напоминающий, что всё это реально.
Я не мечтаю о её возвращении.
Я до сих пор помню её взгляд перед тем, как потерять её. Ту ярость в голосе, когда она приказала мне уйти.
Почему я послушался? Почему не настоял на том, чтобы остаться — на случай, если я ей понадоблюсь? Я мог ждать её у дороги или пробраться через окно в полночь.
Может, если бы я не ушёл, наши семьи были бы живы. Может, она стала бы журналисткой, отец не заболел бы, а мать не последовала бы за ним.
Я цеплялся за надежду, что всё вернётся на круги своя, как только она вернётся. Но это была иллюзия, доступная только наивным детям.
И всё же я хочу верить. Потому что тогда мир не был таким пустым.
Я допиваю воду и киваю на футболку, которую она получила на школьной экскурсии на пляж.
— Помнишь, как ты застряла в туалете на два часа и вернулась к группе в слезах?
Залак напрягается.
Чёрт.
Блять.
С ней я теряю голову. Ничто не работает, когда дело касается её. Лучше бы промолчал. Даже разговор о погоде был бы лучше, чем напоминание, что я — влюблённый щенок, который десять лет только и делал, что ждал её.
Я хранил её вещи в своей комнате, мать твою.
Когда наши взгляды встречаются, я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не притянуть её к себе. Потому что, когда она говорит, её голос дрожит, и это чувствуется, будто сотня ножей вонзается мне в грудь.
— Ты сохранил мои вещи.
— Да.
— Десять лет.
— Я хранил бы их всю жизнь.
Её глаза наполняются влагой.
— Ты не знал, вернусь ли я.
— Я знал, что мы встретимся. В этой жизни или следующей.
Она не отвечает. Просто помогает мне помыть посуду и шепчет «спасибо», провожая к двери.
Шаг за шагом я верну её.
Не прежнюю Залак, а ту, что выжила.
Глава 7
Залак
Я чувствую себя старухой.
Шея ноет после неудобного сна, спина болит из-за слишком резкого чиха. А теперь ещё и ортопедические стельки в ботинках. Если тренировки с физиотерапевтом казались унизительными, то рекомендация носить эти проклятые вкладыши как можно чаще и вовсе ударила по моей гордости.
Матис не шутил с моей реабилитацией.
Три раза в неделю ко мне приходит физиотерапевт, плюс курс обезболивающих и упражнения, которые нужно выполнять трижды в день. Честно говоря, ноге никогда не было так хорошо. Но спала я всё равно меньше, чем нужно.
Ботинки хлюпают по мокрой траве, пока я иду к главному дому. Матис подробно объяснил мне мои обязанности, рассказал об «Исходе» и о том, что сейчас творится в мире поддельных денег. Я, конечно, не до конца понимаю, во что ввязываюсь, но мне уже всё равно.
После двух с половиной лет монотонности наконец-то что-то изменится. Больше не придётся жить от драки до драки, лишь бы хоть что-то почувствовать. Теперь каждый день будет другим.