Я лучше пойду пешком.
Черт, я лучше сдохну здесь, чем сяду в эту машину.
Господи, да когда же это закончится. Это обычная машина. Не броневик. Мы не едем через пустыню, где нас могут подорвать. Мы, блять, в Колорадо.
— Залак, — его голос спокоен, в отличие от моего. — Нам нужно уезжать, пока Голдчайлд не вернулся добить начатое.
Краем глаза я вижу охрану, готовую в любой момент оттащить меня от него, если я снова сорвусь. Я отступаю, тяжело дыша. Не удивлюсь, если мои ладони в крови от того, как я впиваюсь в них ногтями. Неизрасходованная энергия пульсирует в венах, требуя выхода. Мне нужно драться. Бежать. Пить. Убивать. Что угодно, лишь бы избавиться от этой грызущей боли, расползающейся от груди во все стороны.
Матис отталкивается от внедорожника, поправляет пальто и жестом отгоняет охрану, будто я совершенно безобидна.
Мне не стоило здесь быть. Я не просто обуза — я угроза для того, кого должна защищать.
Завтра я скажу ему, что больше не могу. Потому что любой прогресс, который, как мне казалось, был за эти месяцы, — ложь. Все рейды, перестрелки, слежки — к черту. Я так далека от какого-либо исцеления.
Я — полный раздрай, и ничто меня не починит. Это всегда было плохой идеей; я просто была достаточно глупа, чтобы поверить, что жизнь станет добрее.
А сейчас мне просто нужно сесть в чертову машину.
Я зажмуриваюсь и залезаю внутрь. Дверь захлопывается — я вздрагиваю.
Дрожь бьет по телу, в горле встает ком. Я уставилась в окно, пока Матис обзванивает кого-то, кричит, требует информацию. Не знаю, почему он уверен, что это Голдчайлд, когда вокруг полно других угроз. Но у меня нет сил спрашивать. Если я открою рот, боюсь, не выйдет ничего — как тогда, когда я пыталась кричать после взрыва.
Дом. Я распахиваю дверь и вываливаюсь из машины, не дожидаясь остановки. Кажется, Матис зовет меня. Кажется, Сергей пытается остановить. Не знаю. Мне просто нужно уйти. Подальше ото всех.
Зрение плывет, пульс стучит в висках. Под ногами хрустит гравий, пока я бегу к своему дому.
Не к своему. К его. Ничто здесь не принадлежит мне.
Жизнь должна была налаживаться. Всё было прямо передо мной — шанс измениться, перестать жить прошлым. Все рейды последних двух месяцев проходили нормально, потому что я ждала выстрелов. Но как, блять, я могу быть телохранителем, если не выдерживаю внезапной атаки?
Бесполезная. Так назвала бы меня мать. Жалкая. Ни на что не годная.
Я врываюсь в гостевой домик и мчусь в ванную. Сгибаюсь над раковиной, пытаясь вдохнуть. Глаза горят от непролитых слез. Мать была права.
О чем я думала, когда надела это платье и накрасилась? Кого пыталась обмануть? Внутри я уродливее, чем снаружи. И нужно это исправить. Я должна быть испуганной, израненной, сломанной — везде.
Кулак взлетает и бьет в твердую поверхность. Зеркало разлетается от удара, я рыдаю без слез. Руки движутся сами — бьют, крушат, надеясь, что я почувствую что-то кроме пустоты и ярости. Неважно, сколько осколков вонзится в кожу, сколько крови стечет по разбитому отражению. Удары ничего не меняют. Почему я, блять, ничего не чувствую?
Я — ходячее дерьмо, которому лучше умереть. Никто, кроме Матиса, не будет горевать. Через неделю все забудут, что я вообще существовала. Я стану еще одной цифрой в бесконечном списке тех, кто не вернулся.
Я могла убить Матиса сегодня. Могу убить его однажды. Я должна была быть глазами своего отряда, но не увидела ту атаку. Как я могу защищать кого-то? Неужели я так и буду жить — в страхе каждого дня?
Мать была права. Я никогда не была создана для величия. Не будет версии меня, которая оставит этот мир лучше, чем пришла в него. Все, кто мне дорог, мертвы. И я — общий знаменатель.
Я замахиваюсь и бью по зеркалу с криком. Боль пронзает где-то в самой глубине, и мне нужно вырвать ее. Я отшатываюсь, царапая грудь, чтобы остановить это. Взгляд падает на осколок. Острый, как...как нож.
Пальцы дрожат, я тянусь к нему. Кровь с костяшек капает на стекло, на пол. Острые края впиваются в ладонь, разрезая кожу, выпуская алую реку.
Я ловлю свое отражение в уцелевшем осколке, и в голове всплывает слово: Красивая.
Так я подумала сегодня, когда надела эти вещи. Но та, что в зеркале, не заслуживает этого слова — не после того ада, что следует за мной по пятам и сжирает всё хорошее.
Я прижимаю острие к запястью. Капля крови выступает в тишине. Легкий укол — и нервы успокаиваются. То же чувство, когда я выхожу на ринг без уверенности, что останусь жива. Я надавливаю сильнее, жаждая погрузиться в туман принятия. Один порез — и всё закончится. Так проще. Лучше. Если я умру, боль прекратится, да? Я буду с Ти-Джеем и Гаей, и больше ничего не будет иметь значения.