— Подтверждённое убийство с полутора километров.
— Тысяча четыреста пятьдесят два, — поправляет она.
— Округляю в большую сторону.
— Два выстрела. Не считается.
— Бюрократия — это скучно. — Поэтому я и настаиваю на живых мишенях. Манекены устарели.
— Садись в машину, Матис.
Я вздыхаю и направляюсь к автомобилю. Обожаю, когда она начинает командовать.
— Надеюсь, сегодня ты в настроении для тайской кухни.
Она неопределённо мычит.
Сочту это за «да».
Мы с Залак договорились, что ей пора возвращаться к полноценной работе. Это её вторая неделя, и пока что никаких инцидентов. Впрочем, всё шло к этому. Недавно люди Голдчайлда открыли по мне огонь, когда я шёл к машине. Она лишь на секунду замерла, потом застрелила одного из них и оставалась спокойной весь вечер. За это я отдельно премировал её терапевта.
Голдчайлд, ублюдок, стал ещё большей занозой. Он объявил на меня охоту — не то чтобы Залак об этом знала — и это чертовски неудобно. Честно говоря, я даже обижен, что за мою смерть он предлагает всего пятьдесят тысяч. Не то чтобы я хвастался, но минимальная цена за мою голову — двести.
Оставив тело Альберта на растерзание полиции или Голдчайлду, я сажусь в машину и жду, пока не услышу рёв её мотоцикла, прежде чем дать водителю сигнал ехать домой.
Есть особое спокойствие в том, чтобы знать, что Залак находится под одной крышей со мной. Конечно, она протестовала, когда я поселил её в нескольких дверях от своей комнаты, но с тех пор не поднимала этот вопрос. С ней засыпать легче. Точнее, проверять, всё ли с ней в порядке, — не то чтобы она знала об этом.
Дома я сразу иду на кухню готовить ужин. Через десять минут до меня доносится звук мотоцикла. Вечно сверхбдительная, она наверняка объехала округу, проследила, чтобы за нами не было хвоста, и снова сделала круг. Раньше я волновался за Залак, когда она была одна. Теперь я волнуюсь за тех, кто рядом с ней. Кто бы мог подумать, что убийства могут быть такими терапевтичными?
Она заходит на кухню через пару минут, включает музыку на стереосистеме, берёт нож и начинает резать зелёный лук. Мы распределяем задачи между собой, а она каждый раз закатывает глаза, когда я флиртую с ней. Это своего рода симбиоз.
Я кладу руку ей на талию, чувствуя её твёрдые мышцы, и заглядываю через плечо, пока она режет овощи.
— То, как ты держишь этот нож, сводит мужчину с ума, Lieverd.
— Я могу им тебя порезать, — отвечает она с убийственной улыбкой.
Романтика.
Я ухмыляюсь, подпеваю музыке, пока мы накладываем ужин. Открываю фирменное вино мамы и наливаю по бокалу. Усаживаемся на табуреты у стойки и приступаем. Если бы я оценивал еду, то дал бы шесть из десяти — нам обоим есть куда расти. Но компания компенсирует всё.
Закончив, я поворачиваюсь к ней. Наш следующий разговор не терпит неопределённости или игр. Речь идёт о жизни, смерти и будущем, и мне нужно, чтобы она приняла решение с открытыми глазами. Потому что своё я уже сделал.
— Нам нужно поговорить. — Хорошее начало, но нет смысла ходить вокруг да около.
Залак хмурится, отодвигает тарелку.
— Хорошо…
Я сцепляю руки, чтобы не потянуться к ней.
— Я задам тебе несколько вопросов, и хочу, чтобы ты ответила честно, не думая о наших договорённостях или моих чувствах.
Она медленно кивает.
— Я рассказывал тебе о тайном обществе, к которому принадлежу. Но не сказал, насколько оно… испорчено. Приближается «Расплата». Каждые десять лет «Исход» устраивает празднество, где участники могут делать что угодно без страха перед законом. Десятый год — завтра. — Челюсть напрягается при одной мысли об этом.
Моё первое посещение навсегда осталось в памяти как напоминание о том, что этот мир состоит из чёрного и серого.
Она скептически хмурится.
— Должно быть, поэтому Сергей в последнее время ведёт себя как ещё больший мудак. Почему я никогда об этом не слышала? Ни в новостях, ни в слухах — ничего.
— Мы контролируем всё, — объясняю я, как будто этого достаточно, чтобы описать уровень коррупции в этой стране.
— Зачем ты мне это рассказываешь? Ты планируешь… участвовать?
— Нет-нет. Я? Пожалуйста. Я могу делать это в любой день. Мне не нужен для этого праздник. — Я усмехаюсь. — В горах есть дом, где будет проходить вечеринка. Как старейшина, я обязан присутствовать. Мне нужно привести с собой гостя — не путай с «свиданием», потому что свидание подразумевает, что ты выйдешь оттуда невредимой. Вот почему нам нужно поговорить.
Я говорил, что возьму её любой. Говорил, что буду ждать её всю жизнь. Был терпелив, давал ей всё, что ей нужно. Но я хочу её больше всего на этом скучном свете.