— Нет, ты не можешь заставить её выйти за кого угодно, — спорит Гайя. Я бросаю на неё взгляд, чтобы она заткнулась, но она игнорирует его, подняв голову выше. Это моя работа — защищать её, а не наоборот.
— Но ты, возможно, уже всё испортила, — хмурится мама.
— Ты ведёшь себя нелепо.
— Гайя, — предупреждаю я, но знаю, что это бесполезно. Обычно папа на её стороне, поэтому ей сходит почти всё… кроме того, что ей нравятся только девушки.
— Ему сколько? Лет тридцать пять? — продолжает она, приближаясь к маме, будто это поможет донести мысль. — У него уже седина. Ты с ума сошла?
Я прикрываю рот рукой, когда раздаётся шлепок. Тело Гаи отворачивается от силы маминого удара, затем она поворачивается ко мне, прежде чем я успеваю встать рядом с сестрой, поднимая руку как молчаливую угрозу, что ударит и меня, если я вмешаюсь.
— Ты поднимешься наверх, примешь душ, оденешься прилично и больше никогда не увидишь этого мальчика. Ты поприветствуешь своего будущего мужа, и когда он уйдёт, ты отзовёшь все свои заявления в колледжи, и будешь хорошей женой.
Слёзы катятся по щекам.
— А если я не сделаю ничего из этого?
— Тогда у тебя больше не будет семьи.
Глава 1
Залак
Десять лет спустя
Сегодня я, возможно, убью человека.
Я уже падала на ринге. Ломала кости, оставляла свою кровь на бетонном полу, но ещё ни разу не делала последний вдох на глазах у толпы, ставящей на мою смерть.
Гул толпы пробивается сквозь стены, заставляя дрожать металлические шкафчики. Неразборчивые выкрики, редкие одобрительные крики и коллективные вздохи наполняют прогнившее помещение. За этими запачканными стенами кипит жизнь. Но здесь, с пожелтевшей штукатуркой и треснувшей раковиной, это место кажется таким, куда приходят умирать.
Каждый раз, сидя на скамейке и обматывая руки бинтами и пластырем, я представляю, как останавливаю чьё-то сердце одним ударом. Я воображаю, как толпа взорвётся от восторга при виде смерти и последующей наживы. Я думала, что гнев матери и разочарование отца — худшее, что мне довелось пережить. Я ошибалась.
Это? Нет слов, чтобы описать седьмой круг ада, в котором я оказалась. Я не падала с высоты — меня вырвали оттуда. Два с половиной года назад мои крылья были оборваны, а доспехи превратились в пыль. Всё за три дня.
Сжимая кулаки, я сосредотачиваюсь на деревянной двери. Сейчас раздастся стук. В любой момент моё сердце вспомнит, что оно не умерло, а мозг почувствует нечто большее, чем пустоту.
Я провожу пальцем по татуировке скорпиона, скрытой под бинтами на руке, где клешня тянется к большому и указательному пальцам. Части рисунка всё ещё выпуклые, несмотря на месяцы, прошедшие с момента нанесения. У моей сестры была точно такая же на рёбрах.
Была.
От неё остался лишь пепел в Атлантическом океане. Вместе с обломками разбившегося самолёта. Гая наконец обрела свободу, которой так хотела.
Я говорила ей, что эта грубая татуировка будет выглядеть нелепо среди тонких, изящных линий, покрывающих её тело с тех пор, как я увела её от родителей. Но она послала меня подальше, назвала идиоткой за то, что не оценила отсылку, и всё равно сделала её.
Хор криков и выкриков проносится через ангар, отражаясь от бетонных стен. По спине пробегает дрожь предвкушения, когда я разминаю плечи, пытаясь снять напряжение, сковывающее мышцы.
Три резких стука сотрясают дверь.
— Мы готовы.
Два слова — и кровь вскипает. Два слова — и я снова чувствую себя живой. Адреналин бурлит в венах, оглушая рёвом в ушах. Кожа покрывается мурашками в предвкушении удара о чью-то плоть. Каждый находит свой способ получать кайф.
Меня больше не прельщает прыжки из вертолётов. Нет пути назад к той жизни, что была до того, как я подвела сестру и свою команду.
Дешёвый адреналин и окровавленные деньги — вот моё покаяние.
Снимая цепочку, я прижимаю золотой кулон к губам, пытаясь вспомнить, когда в последний раз видела его на Гае, но картина в памяти уже размыта и тускла. С каждым днём я теряю её всё больше.
Прячу цепочку в карман штанов, проверяю, на месте ли мои жетоны. Деревянная скамья скрипит, когда я встаю. Приходится поправлять спортивный бюстгальтер — после стольких использований резинка растянулась, а ткань стала слишком тонкой.
Останавливаюсь в конце коридора, наблюдая за толпой, столпившейся вокруг центра. Возбуждение в воздухе почти осязаемо.
Здесь пахнет сигаретами, мочой, пивом и застоявшимся потом — как в любом другом подпольном клубе за последние два года. Как бы тошнотворно это ни было, этот смрад помогает сосредоточиться, пока я отмечаю каждую деталь вокруг: тяжесть кожаных ботинок, шпильки, удерживающие косу, женщину в сером, обчищающую карманы ничего не подозревающих мужчин. Пять выходов: тот, откуда я пришла, два роллетных, один на одиннадцать часов, последний — на три.