На улице заметно похолодало. Герберт, не читая, сунул метеосводку в планшетку. И вчера и неделю назад метеосводки были совершенно одинаковы. А ему хотелось густого тумана или бури, чтобы оживились воды залива, а на базе замерла жизнь.
Он уселся рядом с Рафом в открытом джипе. Шофер дал газ, и они помчались по асфальтовой ленте к огромным коробкам ангаров. Их остановил красный огонек. Вспыхнул и погас.
— Кто в машине? — услыхали они.
— Экипаж! — крикнул шофер.
— Обождать! — приказал тот же голос.
Раф достал портсигар и зажигалку. Предложил Герберту.
— Не хочется.
Раф закурил, пряча огонек в ладонях, чтобы часовые не заметили.
— Еще не подготовили.
— Копаются сегодня, — ответил Герберт.
— Эй, там!
— Что такое?
— Немедленно погасить сигарету!
Раф придавил розовый огонек ботинком.
— Заметили, сволочи!
Герберт не ответил. Он вышел из джипа. На ощупь поискал ногой асфальт — машина съехала на траву. Он шел почти вслепую — после яркого света командного пункта он не ориентировался в ночном мраке, а снимать темные очки раньше времени не хотелось. Раф тоже выпрыгнул из машины, шофер отъехал. Казалось, что оба они остались ночью одни на этом холмистом плоскогорье, покрытом редкой чахлой травой. Где-то очень далеко ворчал измученный автомобиль. Блеклое желтое зарево стояло в стороне городка. Ночь над ними была наполнена терпкими запахами.
— Господин майор?
— Ну…
— Знаете что? Предстоит выпивка.
— Разумеется, на поминках Ленцера.
— На поминках само собой. Я имел в виду совсем другое.
— Что?
— Я сегодня отвез жену в больницу.
— Уже подошел срок?
— Может, родит сегодня ночью.
— Как время-то бежит…
— Я думал попросить отпуск. Но нет смысла. Ей я все равно не помогу…
— Это верно. Возьмешь отпуск, когда она выйдет из больницы.
Помолчали. Потом Раф громко крикнул в темноту громоздившейся над ними ночи:
— Эй, вы там!
— Чего?
— Долго еще?
— Сейчас.
— Что за идиотство, — проворчал Герберт. — Когда грузят, так нас даже не подпускают, а ведь потом, наверху, груз все равно в наших руках. Мы там хозяева.
— Э, господин майор. Летим-то мы по приказу.
— Ну да, конечно. Это я так, к слову сказал. И груз берем с собой по приказу.
— Не стоит много рассуждать об этом, господин майор.
— А я и не рассуждаю. В конце концов, тут все болтают черт знает что. Кто будет слушать всякую болтовню?
— Портер, Карст и Бланш свихнулись из-за этой болтовни, — продолжал Раф.
— Но мы ведь еще летаем.
— Что правда, то правда, пока летаем. Так не забудете про выпивку, господин майор?
— Ну, конечно, Раф. И брось ты наконец это «господин». Я столько раз тебе об этом говорил. Как можно? Я тебе — «Раф», а ты мне — «господин майор».
— Хорошо, господин майор.
— Эй, вы! — опять раздался окрик.
— Ну!
— Экипаж на борт!
Луч фонаря долго тыкался им в лица. В конце концов часовой опознал летчиков. Молча пропустил их. Герберт нащупал поручни трапа. Поднимаясь, он все время боялся упасть — костюм сковывал движения.
За спиной он слышал шаги Рафа и кого-то третьего. Наверно, радист ждал где-то неподалеку. Может быть, он даже слышал весь разговор.
Внутри самолета была кромешная тьма. Он не стал включать свет. Здесь даже в полной темноте он двигался совершенно уверенно. Здесь он не мог споткнуться, заблудиться или удариться головой. Он толкнул дверцу люка, ведущего в кабину. Сел в свое кресло. Только теперь снял темные очки.
— Где мой шлем?
— Пожалуйста, господин майор, — ответил радист.
Герберт задвинул светофильтр шлема, потом надел шлем, подключил микрофон, приладил наушники и опустил прозрачный щиток на лицо.
— Закрепи, — попросил он Рафа.
Затем он помог Рафу справиться с его шлемом. Оба одновременно щелкнули замками привязных ремней и приняли то самое полулежачее положение, которое так смешило летчиков почтенных винтовых машин.
— Ну как?
— В порядке.
Герберт проверил показания приборов. Потом взглянул через боковое стекло на взлетную дорожку. Сигнальный фонарь равномерно мигал, его бледный луч блуждал в глубине машины, скользил по стеклам, облизывал приборы. Герберт подал знак. В тусклом свете скачущего огонька он разглядел чью-то руку с поднятым пальцем.
— Давай первый, — сказал он.
Двигатель взревел и вскоре ритмично затрещал короткими выстрелами.
Поднятая рука человека на бетонной полосе показывала теперь три пальца.