Герберт не скрывал неудовольствия. Незнакомец заказал кофе. Сидели молча, пока кельнер не принес его.
— Вы живете в этом отеле, — полувопросительно сказал он, помешивая кофе серебряной ложечкой. — Вам здесь нравится?
— Это дело вкуса, — неохотно ответил Герберт.
— Разрешите представиться. — Он протянул руку; рука была слишком маленькой для его грузного тела.
— Я так и думал, — добавил он, когда Герберт пробурчал свою фамилию.
— Вы меня знаете?
— Теперь знаю. Но я много слышал о вас.
Герберт с любопытством посмотрел на собеседника.
— Не столько о вас, сколько о вашем проекте. Даже просматривал его.
— Да?
— Простите, мне кажется, вы очень утомлены или измучены женщинами.
— Нет.
— А, знаю, — письмо.
— Что?
— Письмо с родины.
— Откуда вы знаете?
— Я был у Пирсона. Но вы не беспокойтесь, в наше время, да еще в Штатах, и не такие дела можно уладить.
— Не понимаю.
— Вы хотите вернуться?
— Странный вопрос.
— Чтобы служить в пехоте?
— Конечно, не хочу, но…
— Мы это устроим.
— Но…
— Не беспокойтесь.
— Но…
— Давайте обсудим.
— Не понимаю.
— Видите ли, все эти частные авиационные фирмы — нищий сброд. Лавочники. Сто раз будут прицениваться, а потом скажут — дорого. А мы не торгуемся. Хотите довести свой проект до конца? То есть до выпуска первой партии двигателей? Я слышал, вы хотите получить докторскую степень? Вы понимаете, конечно, что без практики это будет чертовски трудно. Вы ведь инженер-конструктор. То, что создается на чертежной доске, нужно испытать в лаборатории, в цехе, в полете. Не так ли?
— Я ничего не понимаю.
— Мы не торгуемся. Нас интересует ваш проект, точнее — патент на ваш проект. Сколько вы за него хотите?
— Но кто это «мы»? Торговцы бананами из Гватемалы?
Незнакомец назвал фирму.
Герберт посмотрел на него тяжелым, пристальным взглядом. Это была известная военная фирма, которая выпустила уже не один дальний бомбардировщик. Хорошие машины, и фирма хорошая.
— Я приехал сюда отдыхать.
— Понятно. Я предлагаю вам встретиться в Уорренвилле в удобное для вас время.
— Вы же знаете, я уезжаю на родину.
— Господин инженер, в Штатах и не такие дела можно уладить. Разве вы не можете отслужить у нас? С пользой для себя и для нас.
— Вы готовы это устроить?
— Сейчас же, как только вы дадите согласие. Вы могли бы отдыхать спокойней. Я хотел только информировать вас относительно нашего предложения. Мы не лавочники: мы не торгуемся. Сколько вы хотите за патент?
— Не знаю, сколько он может стоить. Мне надо навести справки.
— Не хотите ли получить аванс? Это позволило бы вам уехать от старика Пирсона, да и отпуск в Денвере вы сможете закончить повеселее.
— Благодарю, через несколько дней я возвращусь в Уорренвилл.
— Итак, до встречи?
— Возможно.
— Прошу прощения, что помешал вашему ужину.
Герберт остался один. Он прекрасно понимал, что примет все условия фирмы, которая им заинтересовалась… Он предпочел думать о ней именно так: «фирма, которая заинтересовалась моей особой».
XI
Галифакс — отвратительный город. Следовало бы отменить все средства сообщения — как морские, так и воздушные — Европы с Западом через Галифакс. Тем, кто пользуется услугами Сабены или САС, еще ничего, но горе тем, кто переплывает океан на старом теплоходишке. Несколько дней вы бесцельно шатаетесь по верхней палубе, но в конце концов вам становится так тошно, что вы уже проклинаете Европу, вас мучительно тянет на какую угодно, но твердую землю; тогда-то, после долгих часов ожидания, проведенных на верхней палубе под голубыми облаками, плывущими с северо-востока вместе с течением, как будто их гонит не ветер, а вода, появляется Галифакс.
Здесь начинается американская болезнь. Ее можно назвать западной разновидностью сплина. Унылый город, аккуратно разрезанный на ровные квадратики, сразу же вызывает слезливые сентименты ко всему, что осталось по ту сторону океана.
Герберт помнил, что после старта в Галифаксе он никак не мог уснуть. Он так все это отчетливо представил, что ему показалось, будто он все еще летит на той же машине и худая бледная стюардесса вот-вот принесет ему коктейль.
Воспоминания бывают разные. Что вообще стоит вспоминать? Ничего. Что чувствует сытый человек, когда ему показывают хороший фильм? Ему попросту хорошо. А когда воспоминания врываются в память непрошеными и причудливо переплетаются, получается плохой монтаж кадров: город, бесноватые огни центральных улиц, скамейка в лунном свете, паутина меж ветвей, волосы девушки, ее ноги, внезапный смех и телефонный звонок, и опять город — но уже провинциальный, и все мелькает как фейерверк на церковном празднике.