Современная ежедневная газета — это прежде всего здание, которое не отвечает своему назначению. Если газета процветает, то здание оказывается недостаточно поместительным, всегда где-то что-то ремонтируется, ломается или пристраивается; покупают новые машины, устраивают новые кабинеты для редакторов, ставят новые телефоны. И несмотря на все это, остается впечатление чего-то скученного и временного. Если же газета находится в состоянии упадка или даже только застоя, то здание кажется чересчур просторным, быстро разрушается, машины не работают, а потому начинают ржаветь и портиться и, хотя все стоит еще на своих местах, отовсюду веет особым затхлым запахом запустения. «Штампа» со своими двумя выпусками, утренним и вечерним, причем последний принужден был уже сокращать количество страниц, постепенно приближалась ко второму типу газет. Здание «Штампы» было построено на скорую руку из старого материала на развалинах бывшего винного погреба, разрушенного бомбардировкой в 1914 году, и, хоть фасад его был выложен искусственным камнем и украшен огромной световой рекламой, оно не было рассчитано на долговечность. Большую ротационную машину, помещавшуюся в бывшем винном погребе, перенесли на бетонный фундамент, но это не помогло. Стоило машину пустить в ход, как все здание начинало сотрясаться и дребезжать: и световые рекламы, и кривые, тесные коридоры, и комнаты с окнами, выходящими на глухие стены соседних домов, и линотипы, и телефоны, и машины для стереотипии, в которых кипит свинец, и круглые стенные часы, и желтые перегородки в административном отделе. Все здание представляло собой огромный расхлябанный музыкальный ящик из сухих бревен, связанных для прочности железными балками и бетонными плитами. Но сила и ценность всякой газеты, в том числе и «Штампы», никогда не зависели от потрескавшихся потолков или деревянных лестниц; силу ее составляет капитал, скрытый за этим облезлым фасадом, а ценность создают люди, запертые в этих темных помещениях, в сырых фотолабораториях, цинкографических и телеграфных кабинах, в канцеляриях, машинных отделениях, подвалах и на чердаках. Ценность газеты — это вложенный в нее труд людей.
Но Байкич, который сидел, устало склонившись над столиком, с красным чернильным карандашом в руке, испытывая острую боль в груди и между лопатками от долгого сидения и задыхаясь от запаха сырой бумаги и типографской краски, сам по себе не представлял никакой силы. За восемьсот динаров в месяц он два раза в сутки прочитывал восемь, шестнадцать или тридцать две страницы «Штампы», по четыре столбца на каждой, с нонпарелями, петитами и марашками, и красным карандашом исправлял набранные «у» или «о» на «а» или «е». Он не имеет права ни пропустить, ни задержать то или иное известие. Байкич всего-навсего «технический работник». Еще более незначительную силу представляет Андрей Дреновац со своими большими знаниями, кроткими голубыми глазами и бородой.
«Андрей, не хватает еще полполосы для «новейших технических изобретений» (или для «любви маленькой Долли» — безразлично) — и Андрей обмакивает перо и начинает строчить — вот что такое Андрей! А разве можно назвать силой всех этих репортеров и сотрудников, которые вынуждены проводить ночи в вагонах, подниматься с постели чуть свет, на десятиградусном морозе, с полуотмороженными носами и окоченелыми пальцами часами топтаться на железнодорожных платформах или в подъездах министерств, месить периферийную грязь, следуя за машиной, везущей израненную женщину или раздавленного мужчину! Даже Бурмаз, секретарь редакции, не представляет собой никакой силы. Власть его не простирается за пределы комнаты: «Что за свинство, Николич, были вчера в полиции и прозевали этого типа, который покушался на самоубийство!» И только человек, сидевший за стеной, имел право вычеркнуть все, что напишет или «пропустит» Бурмаз, вплоть до его литературного фельетона, которым он особенно гордился. Люди эти полезны лишь вместе взятые, совокупно направляющие свои усилия к одной общей цели. Да и тот человек, который руководит этими совместными усилиями — речь идет о Деспотовиче, — не бог весть что может сделать; за его спиной — правление акционерного общества «Штампа», а за этим правлением — безликая масса общенациональной партии (и в ней — фракция Деспотовича), поля, леса, рудники, водный транспорт, банки с их правлениями, экспорт, импорт, общие интересы, международные рынки, новые правления — таинственные, невидимые, анонимные, заседающие за круглыми столами депутаты, мечтающие о министерских автомобилях, причем каждый из этих людей придерживается своего вероисповедания, своей организации, своей партии, и все вместе они связаны золотой проволокой… И выходит, что Правление акционерного общества «Штампа» — не просто правление, а объединение представителей других «правлений», место, где скрещиваются, нейтрализуются или дублируются самые различные интересы. И вот где-то там — никто точно не знает, где именно, — в какой-то мрачной комнате, устланной персидскими коврами, кто-то из заседающих поднимет руку, и тогда Деспотович шепнет два слова главному редактору, и Бурмаз, красный и взволнованный, крикнет через всю редакторскую комнату: «Что за свинство, Пе́трович!..» И Пе́трович, смущенный, хватает пальто и исчезает в тумане; и через какой-нибудь час Байкич с покрасневшими от утомления глазами уже читает сырой оттиск со статьей Пе́тровича и исправляет неправильно набранные слова.