— Послушайте, Андрей, — остановил его Байкич. — Вы знаете, что я знаком, что я дружу с дочкой господина Майсторовича?
— Знаю. А что?
— И вам ничего не приходит в голову?
— Что? Нет…
— Могу ли я при этом… как это будет выглядеть, если я приму место секретаря?
Андрей искренне удивился. Он слегка опустил голову и посмотрел на Байкича поверх очков.
— Какая же связь…
— Могут подумать…
— Какое тебе дело, что могут подумать! Пускай себе думают что хотят. Это их право. До свиданья.
Андрей быстро отошел и завернул за угол, в Скадарскую улицу. У входа в кино Байкич увидел маленького сына Андрея, уткнувшегося носом в витрину с картинами из жизни ковбоев.
«Не заметил отца!» И Байкичу вдруг стало страшно, невыносимо тяжело из-за двойственного положения, в которое он попал, из-за Андрея, из-за этого малыша, которого дома ждут побои. «Как все глупо, — подумал он, — как все отвратительно и глупо».
В это же самое время на первой сербской обувной фабрике «Стелла» — телеграфный адрес «Физос» — происходило торжество. Входные двери были украшены венками из еловых веток, на крыше развевалось два больших флага: государственный и фабричный — зеленый треугольник с белой звездой, в директорском вестибюле официанты из гостиницы «Сербский король» устраивали буфет. Все здание, длинные и светлые залы — стекло и сталь, новые желтые приводные ремни, симметрично расставленные блестящие машины — все стояло в безмолвном ожидании сигнала. Рабочие, чисто выбритые и опрятно одетые, — на этот счет было специальное распоряжение дирекции, — стояли на своих местах и — в который уже раз! — осматривали, все ли в порядке. В директорском кабинете, выходящем на неприветливый, черно-серый фабричный двор, собрался весь персонал управления: новый технический директор инженер Гайгер, с бритым черепом, аккуратный, белокожий, чопорный, как и подобает немцу; административный директор Д. Б. Гарриссон, любезный, румяный, плотный; главный инженер Семенов, говоривший только по-английски, дабы скрыть, что он русский эмигрант; множество начальников разных отделов, помощников директора, помощников инженера, и среди всех этих людей, подобно Будде, которому все кланяются, но которого больше ни о чем не спрашивают, за главным столом, откинувшись на стуле, сидел Майсторович. Господа директора разговаривали между собой, Семенов смотрел в окно, пощипывая редкие монгольские усики, сербы были не в духе и молчали, на больших стенных часах маятник совершал свой однообразный путь от одной стеклянной стенки до другой. Часы пробили двенадцать. В ту же минуту завыл фабричный гудок. Майсторович поднялся как автомат. Он расписался в открытой книге и в сопровождении целой свиты двинулся в контору управления. Он должен был собственноручно опустить рубильник, но ему мешали рукава визитки; он только сделал жест, а помощник инженера включил ток при легком потрескивании голубоватых искр. Чугунный пол, на котором они стояли, начал дрожать. Все здание наполнилось глухим гулом машин. Начальство двинулось дальше. Никто ничего не говорил. Прошли мимо дизель-моторов, через распределительный зал, через первый склад, через первое машинное отделение. Всюду тот же шум железного водопада, тот же запах масла и нагретой стали, запах кожи, и всюду — у каждой машины — фигуры людей. Директора задумчиво смотрели на часы. Шествие через залы продолжалось. Наконец они достигли отделения готовой продукции. Часы показывали без нескольких минут час. Майсторович подошел к внутреннему телефону, взял трубку, нажал нужную кнопку. Когда стрелка дошла до единицы, он произнес одно короткое слово, и снова настала полная тишина. Начальство рассматривало обувь, ее щупали, поворачивали, снова клали на те столы, где рабочие занимались ее подсчетом.