— Нет. Никогда. Уверяю вас.
На душе у него отлегло. Сразу исчезло все, что так мучило его целый день. Он улыбнулся. Взял ее за руку.
— Спасибо вам, Алек! Всегда буду помнить об этом. — И потом совсем по-детски добавил: — Проводить вас, а? — И побежал за пальто.
Александра ничего не понимала. Только удивлялась, почему это у нее сердце колотится так громко и неровно. Словно что-то очень значительное коснулось ее.
Рука госпожи Ро́сы продолжала лежать на задвижке двери, которую она только что захлопнула. Другой рукой, еще нывшей от напряжения, она затыкала выбившиеся из-под платка пряди волос. Дышала она прерывисто и часто. Лиловатые пятна на подбородке придавали ее лицу крайне неприятное выражение. Она крепко стиснула губы, и от мясистого лоснящегося носа к углам рта пролегли две глубокие морщины. Все вокруг сияло от искрящегося блеска заснеженной крыши соседнего дома, на которую падали лучи полуденного солнца. Госпожа Роса сосредоточенно думала: глаза ее, устремленные на задвижку, ничего не видели. Ее крестьянский ум работал быстро. Ведь могло… или… глаза ее сверкнули; она энергично отворила дверь.
— Ни слова отцу, поняла?
Станка, лежавшая скорчившись на полу, с оголенным плечом, не ответила. Мать повысила голос — хриплый, неприятный и строгий.
— Ты слышала?
Станка вздохнула. Госпожа Роса удовлетворилась таким ответом и закрыла дверь. Судьба Станки была в ее руках. Она села на низкую скамеечку возле плиты, подняла с полу деревянную лоханку, в которой был наполовину вычищенный картофель в мутной воде, и принялась заканчивать эту работу, все еще занятая своими тяжелыми мыслями. Вдруг две крупные слезы покатились по ее щекам. Задержались на мгновение в складках рта и упали ей на руки, которые механически двигались, действуя коротким деревенским ножом. Но губы сжались еще крепче, горящие глаза высохли: у низкого окна ежеминутно возникали головы соседок, а одна даже приставила руку к глазам козырьком, стараясь разглядеть, что происходит в кухне.
В это время Станка лежала неподвижно посреди пустой комнаты отца, прислонившись лбом к голым доскам пола. Она чувствовала тупую боль во всем теле, но больше всего болел палец, с которого мать только что сорвала кольцо. Мысли проносились с головокружительной быстротой, ни за одну нельзя было ухватиться, как бывает при бессоннице. Почему все эти люди столпились утром в «их» комнате? Кока выглядывала из машины… и ни слова не хотела ей сказать. Даже смеялась. Отец Миле ударил ее. Миле на него замахнулся. О господи! Она чуть не попала под трамвай, потому что шла посередине улицы. Чьи-то руки ее схватили. Кругом были красные и сердитые лица. Жандарм, кондуктор и вагоновожатый, непонятные слова, непонятные восклицания. И, лежа так, Станка опять ясно услышала то страшное слово, которое отец Миле бросил ей в лицо при всех, выталкивая ее в дверь, словно какую-то вещь, с ужасом вспомнила и его разъяренное багровое лицо, рот, брызжущий слюной. Почему, почему она видела вокруг себя только эти страшные лица, слышала грубые слова, за что ее били и ругали, Станка никак не могла понять. Она ведь никому ничего не сделала. Ровно ничего. Она ощущала пустоту, разбитость, жизнь ее покидала — она стонала, лежа на полу, уставшая от рыданий, сердце, размягченное слезами, было полно жалости к самой себе, всеми брошенной, униженной, оплеванной, от которой все отвернулись.
Она закоченела на холодном полу. С трудом села. Волосы были растрепаны и падали на лицо, словно ворох желтых шелковых нитей. Она их поправила. Лицо было все в синяках. Она закрыла его холодными ладонями. И, сидя так, вдруг ощутила глубокое спокойствие, ледяное спокойствие в лучах холодного солнца. И сердце ее было подобно льдине, и живот был словно изо льда, и грудная клетка была обложена льдинками. Остановившимся взглядом она смотрела на расстилавшийся перед ней неровный пол из плохо отесанных досок, желтый, недавно вымытый. Тощий маленький клоп, прозрачно-желтый, быстро полз по самому краю половицы.
«Он должен что-нибудь сделать, — думала она упрямо, — должен, должен, ведь я его жена, он должен, ведь я же его жена!»
На другой день после этой сцены в рождественский сочельник Андрей проснулся поздно в незнакомой комнате, в чужой кровати. Два грязных, затянутых паутиной окна глядели в спокойное голубое небо. Значит, снаружи сияло солнце. Он оглянулся: в комнате стояло пять-шесть заржавелых военных коек; из матрацев торчала солома, серые одеяла были рваные, а постельного белья совсем не было. Деревянные доски, положенные на пеньки, служили скамьями. На всех стенах висели вещи и узелки. У стола перед окнами, завернутый в одеяло, стоял молодой человек и большой линейкой аккуратно обводил линии на чертеже. Другой, обнаженный до пояса, умывался в глиняном тазу и отфыркивался. Андрей спустил ноги с кровати. Мимо проходил трамвай, и вся комната с потрескавшимися и облупившимися стенами сотрясалась до основания. Андрей пришел в себя: он находился в студенческих меблированных комнатах «Золотой ангел». Студент умылся и искал теперь чем бы вытереться. Обернувшись, он увидел Андрея. Обоим стало неприятно при виде друг друга.