«Зажжем елку, — думал он с воодушевлением, и сердце его заколотилось от волнения при мысли о том, как обрадуются дети, у которых до сих пор не бывало елки. — Будем петь песни, ужинать как полагается… — Андрей омрачился, вспомнив, что у жены не было денег. — Может быть, не на что и еды купить, может быть…» Он вошел в первый гастрономический магазин.
Угрызения совести, подкрепленные вином, не смягчались. Он купил маслин, бутылку коньяку, бутылку старого вина, сардин, русской икры. Жареные поросята на стеклянных блюдах ожидали богатых покупателей. С бьющимся сердцем он выбрал одного. Но он уже не мог всего унести — не хватило рук. Он послал мальчика из магазина найти какого-нибудь безработного, который понес бы покупки. В ожидании этого человека он стоя опрокинул еще несколько стаканчиков можжевеловой. Между двумя стаканчиками он показал хозяину и его дочке механического коня. На этот раз он и ему представился необычайно смешным. Он даже скинул очки, чтобы вытереть слезы. Простился сердечно со всеми и вышел на улицу. Хотя было еще светло, всюду уже горело электричество — не только уличные фонари, но и лампочки в магазинах; от них шел голубовато-стальной свет, который больше всего привлекал внимание прохожих.
В восьмом часу Андрей очутился на улице Пуанкаре.
Снег, оттаявший днем, к вечеру быстро подмерз, образовались скользкие бугры. Андрей в расстегнутом пальто торопливо шагал в сильном волнении, неся с величайшей осторожностью маленькую елку, причем ее стеклянные украшения позвякивали. Красные санки тащил следом за ним человек. Он был очень нагружен и все ворчал, что омрачало хорошее настроение Андрея. Он пригласил его в ресторан «Гинич», чтобы немного ублажить; для него нестерпимо было, что в такой прекрасный вечер кто-нибудь может быть хмурым и подавленным. Улицы быстро пустели. Оба беспрестанно роняли то одну, то другую покупку, нагибались, чтобы поднять ее, а в это время выскальзывал другой пакет. Но эти маленькие неприятности уже не могли поколебать олимпийского спокойствия Андрея. Он блаженно улыбался, бормотал что-то, останавливался, скользил, несколько раз падал, но умудрился при всех этих неприятностях пронести елку в целости, — так ему по крайней мере казалось. Человеку, который довольно неуверенно за ним плелся, он говорил:
— Зажжем елку, всех обрадую, для каждого купил что-нибудь. И ты оставайся с нами, всем хватит места. Праздник мира и любви, мира и любви, вот, братец ты мой, что такое рождество.
Когда они подошли к дому, Андрея поразила темнота во дворе. Кое-где еще горел свет, но все было тихо и мертво. Как быстро пробежало время! Его вдруг охватило тяжелое предчувствие.
— Дети спят, — подумал он, — значит, поздно.
А ведь он, казалось, совсем недавно вышел из редакции; в ушах еще звенел смех кассирши в магазине, которой он показывал механического коня.
— Где конь?
Человек остановился. Стал в темноте перебирать пакеты и, наконец, нашел. Андрей успокоился.
— Постучимся… И все…
Он стал тихонько стучать в дверь; во всяком случае, он думал, что стучит тихонько.
— Откупорим бутылочку, выпьем по глотку… есть, брат, и маслины… будем катать орехи, постелем солому{40}, вот увидишь.
В доме никто не отзывался. Андрей, теряя терпенье, забарабанил ногой.
— Роса, отвори!
Окно возле двери оставалось темным и неприязненным. В соседней квартире заскрипела дверь, и чья-то косматая голова, тень от которой протянулась через весь двор до противоположной стены, выглянула, посмотрела и быстро спряталась; сухо щелкнул замок. В бешенстве Андрей изо всех сил ударил подставкой елки в дверь, так что кусок перекладины отскочил. У него зашумело в ушах, и он всей тяжестью налег на дверь. Но дверь, заскрипев, выдержала натиск. Андрей приник к ней и услышал по ту сторону короткое дыхание; ручка, которую он нажимал, не поддавалась.
— Отвори… — прошипел Андрей.
— Ты пьян… — ступай откуда пришел!
Андрей отошел от двери. Со всех сторон выглядывали любопытствующие соседи. Это особенно его взбесило. Он стоял посреди двора, держа в левой руке елку, в правой — коня.
— Отвори…
За окном промелькнула белая тень. Механический конь ударился об окно. Оно со звоном разбилось, и кусок стекла мягко упал в снежный сугроб.
Но дверь и после этого не отворилась. Андрей пал духом. Сел на ступеньки. Человек, который нес пакеты, разжалобился. Он подошел к разбитому окну и начал переговоры.
— Рождество ведь, сударыня…
Какая-то старуха проходила по двору, шлепая ночными туфлями.
— Пусти уж его, госпожа Роса, не оставлять же его в великий праздник и в этакую стужу спать в сарае, негоже так, госпожа Роса!