Андрей молчал.
— Почему вы молчите? Вам этот план не нравится? О чем вы думаете?
— Думаю, — раздельно ответил Андрей, — что те, у кого есть деньги, великолепно умеют выбирать себе помощников.
— Это в мой огород?
— И в мой. Это касается нас и тех, кто нам платит.
— Не понимаю.
— Все равно, Байкич. Я люблю тебя. Ты неопытен, но все делаешь со страстью и преданностью. Ты самый идеальный тип для эксплуатации. Как, впрочем, и я. А Бурмаз, хоть он и некультурен, испорчен, а как поэт просто тупица, — лучший психолог, чем все мы вместе взятые. Потому он и самый опасный. Они умеют оценить человека и подыскать такого, какой им нужен. Они не эксплуатируют непосредственно. Они выбирают молодых людей с амбицией, вроде тебя, и, облекая их своим «доверием», превращают в те щипцы, которые таскают для них каштаны из огня. Если ты выдержишь и, сохранив свою наивность, будешь смотреть на свое призвание отвлеченно, идеалистически, ты сделаешься великолепным журналистом, но никогда не станешь на ноги. Вроде меня. Но я этого тебе не желаю. Я не являюсь лучшим образцом. Пропащего человека не надо брать в пример.
Пока Байкич, смущенный, искал ответа, в редакторский зал влетел Бурмаз. Он возвращался от директора, красный, возбужденный, сильно надушенный. Еще с порога он начал с дружеских изъявлений:
— …А то, что я сказал вам два дня тому назад, Байкич, не принимайте близко к сердцу. Нет, нет, позвольте, не оправдывайтесь, я прекрасно вижу, что вас затронула моя солдатская грубость, и мне остается только извиниться. Но вы сами понимаете, учреждение без дисциплины… например…
— Совершенно верно. Я все отлично понял. На работе вы редактор, а я секретарь. Иначе не может и быть. — И Байкич вкратце изложил Бурмазу свой план образования летучей группы репортеров.
— Прекрасно. Кого вы имеете в виду?
— Всех молодых. Йойкич и Шоп у телефона; Десница, Николич, Стойков и тот новенький лохматый разбойник работали бы на местах. Один бы получил Земун и Панчево с белградской пристанью, второй — Чукарицу, Топчидер, Дедине и Раковицу, третий — Цветкову корчму и близлежащие пригороды с деревнями, четвертый — городские объекты. Они собираются там, где это всего важнее, и по собственной инициативе интервьюируют и фотографируют или ищут свидетелей. Если мы вечернему выпуску уделим столько же внимания, сколько утреннему, то сумеем ежедневной хроникой забить все остальные газеты.
— Зайдите к господину директору.
Проходя по коридору, отделенному от зала стеклянной перегородкой, Бурмаз рассказывал Байкичу, а Андрей слышал каждое слово:
— Я написал половину замечательного рассказа, замечательного рассказа! Главная тема — дождь. И вот подите же, у Марковца грипп, и я принужден ежеминутно ездить в эту проклятую скупщину. Так я совсем измотаюсь…
Дверь отворилась и закрылась. Тишина. Где-то в глубине здания гудит ротационная машина, отчего дрожат стены, пол и все предметы. Андрей, сидевший неподвижно, встрепенулся, вынул из стеклянного мундштука (подарок Байкича) окурок сигареты, бросил его на пол, схватил стакан с остатками подслащенной теплой ракии (по рецепту Пе́тровича, как профилактика против гриппа) и высосал ее каплю за каплей. Потом, не зная что делать, взял перо и начал работать над своей частью материалов на завтра. Так как это был день «странички для детей», Андрей взялся за продолжение «Приключений обезьяны Джоки, когда она была у попа Проки»:
Когда Байкич вернулся от директора, Андрей уже писал третий куплет, который начинался так:
— Послушайте, Андрей, — начал Байкич, по-видимому весьма довольный. — Бросьте писанину. Ни вы, ни я уже не поспеем к ужину. Что вы скажете насчет чевапчичей?
— Чевапчичей? В любое время…