— Говорите по буквам, говорите по буквам! — орал в телефон Йойкич, выпучив глаза. — Смедерево, Тодор, Обрад, Шабац, Илья, Чуприя… Стошич, да слышу, хорошо, дальше. Не мешайте, коллега, Христа ради!
Стол Йойкича был у входных дверей; уже несколько минут перед ним стояла бедно одетая женщина, заплаканная, в накинутом на плечи поношенном шерстяном платке неопределенного цвета, с жидкими черными волосами, зачесанными за прозрачные уши и собранными в маленький, небрежно закрученный пучок. Она стояла растерянная и, едва сдерживая слезы, отчего ее худое тело поминутно вздрагивало, оглядывала (взгляд ее шел как-то снизу, из-под красных, отяжелевших век) скопище людей в этом безводном аквариуме, потом опять обращала свой взор на Йойкича. Он, наконец, ее заметил, показал пальцем на кого-то позади себя и снова окунулся в сердитые препирательства с невидимым коллегой, сопровождаемые руганью. Женщина проглотила слезы, плотнее завернулась в платок и подвинулась к следующему столу. Сотрудники отсылали ее все дальше.
— Там…
— Я этим не занимаюсь. Вон там…
Наконец, заплаканная женщина очутилась перед Байкичем.
— Вам что-нибудь надо? От меня? — Говоря это, Байкич одним глазом следил за пером, дописывая фразу.
Женщина делала нечеловеческие усилия, чтобы удержать слезы; тонкие, бескровные губы ее были сжаты, углы рта опущены. И вдруг глаза ее сверкнули в мглистом освещении этого подводного царства, где вместо морских водорослей и полипов плавали вытянутые человеческие лица и руки — она справилась с собой, — и вместе со вздохом из глубины ее груди вырвался шепот:
— Помогите мне, помогите ради всего святого!
Байкич смутился, потом рассердился, решив, что женщина просит милостыню, затем устыдился этого чувства и хотел схватиться за карман и дать что-нибудь, чтобы поскорее от нее избавиться. Но вместе с тем, несмотря на крайне изношенное платье и бесцветный шерстяной платок на худых плечах, было очевидно, что женщина не просит. Покраснев, Байкич отбросил перо, перегнулся через стол, чтобы успокоить женщину, которая всхлипывала, закрыв лицо худенькими пальцами, и мягко спросил:
— Вас кто-нибудь обидел?
— Да, сударь, обидел, ей-богу обидел! — Глаза ее загорелись. — Имеет ли право человек бить слабую, беззащитную женщину? А если имеет, то где это написано? Вы, газетные люди, все знаете, скажите мне: имеет ли право и где это написано?
Сейчас было не время и не место для исповеди.
— Кто вас побил?
— Хозяин, сударь, хозяин! Он не имеет права меня бить. Я ему ничего не сделала, в уплату за квартиру он взял машину. За что он избил меня?
Байкич ясно себе представил: комната, или комната с кухней, в многолюдном, узком грязном дворе, дни, проведенные за швейной машиной над грубыми солдатскими рубахами, потом маленькое несчастье — неделя болезни и — все идет прахом: за квартиру не уплачено, источник работы потерян; наступают голодные дни, вымогательства хозяина, мольбы, долг за квартиру растет, грубости, ругань — и в один прекрасный день отнимается машина (единственный источник заработка), а весь прочий жалкий скарб выбрасывается из заплесневелых комнат на сырой двор — разбитый шкаф, железная кровать, старая плита, — опять грубости и, наконец, побои.
— Скажите мне все: вашу фамилию, фамилию хозяина, улицу, номер дома. Я пошлю сотрудника и посмотрю, что можно будет сделать.
Но, когда женщина ушла, Байкич переменил свое решение. Он сам отправился по адресу. День выдался погожий, небо было покрыто мягкими белыми облачками. Байкич спустился по небольшой лестнице в Косовскую улицу и довольно легко нашел дом. По фасаду дом был низкий, одноэтажный, выкрашенный в желтую краску, с выпяченными стенами и разнокалиберными, покривившимися окнами. Узкий и скользкий коридор, при входе в который висели объявления о сдаче комнат для одиноких, разделял дом на две половины; прямо из коридора был выход во двор, напоминавший мрачное покатое ущелье; в глубине находилось ветхое здание общей уборной. Над вонючей помойной ямой кривая рябина простирала свои еще голые ветви. По обеим сторонам двора тянулись окна и двери. Тут когда-то были квартиры, летние кухни и сараи. Но после того как Веса, первенец торговца Н., владельца этого дома, уехал в Швейцарию изучать высшие коммерческие науки, старик хозяин, быстро почувствовавший по своему карману, какой ценой приобретаются знания в этом мире, стал любым способом добиваться увеличения своих доходов и постепенно превратил в жилые помещения даже летние кухни и сараи. Заинтересованный только в скорейшем извлечении денег, он, понятно, не пожелал вкладывать в дело большого капитала, а перестроил сараи, использовав имеющийся у него старый материал: кирпич, балки, жесть, доски. Когда Веса уехал в Гштад на знаменитое состязание по бобслею, старик ухитрился превратить в жилые комнаты даже и пространства между сараями или наружными стенами. Правда, зимой жильцы страдали от холода, сырости и дыма, а летом от вони и жары, но на все их жалобы на недостатки «квартир» и высокую плату торговец Н. отвечал, что они должны быть счастливы жить за такие деньги в центре города.