— Место-то какое, сударь! Если бы я, помимо всего прочего, предоставлял в ваше распоряжение всякие там паркеты да фарфоровые умывальники, пришлось бы продать вас со всеми потрохами, и то не хватило бы заплатить за месяц!
Войдя во двор, Байкич сразу заметил в глубине кучу домашнего скарба — сломанные стулья, помятые печные трубы, кой-какое постельное белье. Все это было спрятано под низкой крышей уборной, возле самой помойки, и для защиты от непогоды покрыто половиками из тряпья. Из-под этого хлама испуганно выглядывала пестрая кошечка. Байкич начал искать квартиру. В самой низкой части двора надо было — вопреки всякой логике — спуститься еще по трем ступенькам из разбитых кирпичей, и только тогда вы попадали в узкий проход, напоминавший траншею; отсюда застекленная дверь вела в сырую комнатку и кухню. Из кухни, врытой глубоко в землю, жильцы могли видеть в лучшем случае только сапоги людей, проходивших в уборную, и больше ничего.
— И из-за такой могилы у этой несчастной все продано! — подумал с горечью Байкич. — И еще смеют писать на такой конуре: «Сдается квартира».
Закончив опрос — все местные жители и все старухи во дворе подтвердили, что это «честная женщина, а, боже сохрани, не какая-нибудь авантюристка», — Байкич немедленно вернулся в редакцию и спустя полчаса вошел в кабинет редактора Бурмаза с короткой, но резкой заметкой для хроники «Знайте!».
— Прошу вас пустить заметку в вечернем выпуске. Женщина находится под открытым небом.
Бурмаз пробежал строчки и вскинул глаза на Байкича.
— Такая заметка не может появиться в нашей газете не только сегодня вечером, но и вообще. — Бурмаз помолчал и продолжал внушительно: — Вам бы следовало поглубже и несколько в ином разрезе вникнуть в отношения, существующие между людьми. Я принужден говорить с вами откровенно, от-кро-вен-но. Если бы вы были рядовым сотрудником, я просто-напросто бросил бы заметку в корзину, не трудясь давать вам объяснения. Но вы секретарь и сами должны бросать такого рода рукописи в корзину. Гуманизм, социальная нотка… все это очень хорошо, мы с этим согласны, я и сам придаю своим литературным фельетонам подобную окраску. Только, — Бурмаз поднял свой короткий указательный палец, — эта ориентация должна оставаться в идейном плане, потому что — и этого вы не должны забывать — мы не являемся органом определенной партии, не придерживаемся определенных взглядов на вещи; мы независимая информационная газета, то есть прежде всего коммерческое предприятие, которое само себя кормит. А потому и наша политика должна в известные моменты быть коммерческой, не забывайте: ком-мер-чес-кой.
— Но…
— Понимаю. Вы хотите знать, какое отношение имеет все мною сказанное к данному случаю. Минуточку. — Он повернулся на стуле, достал с полки несколько старых номеров «Штампы», нашел нужный номер, развернул газету, отыскал нужную статью, обвел ее красным карандашом и сказал: — Если не ошибаюсь, вы читали эту заметку?
«Фабрика обуви Сибина Майсторовича после осуществления намеченной реконструкции станет самой большой фабрикой на Балканах». И подзаголовок: «Укрепление нашей отечественной промышленности — от трех тысяч пар обуви ежедневно до пяти тысяч! Здание будет выходить на четыре улицы».
— Да, я читал, — ответил Байкич, просмотрев заголовки.
— Прочитали и ничего не запомнили! Так запомните хоть на этот раз: «В последнее время господин Майсторович ведет переговоры с собственниками близлежащих участков, из которых самым большим является пустырь, принадлежащий нашему известному торговцу Н.». Теперь вам ясно? Ну конечно. Вам бы, как секретарю, следовало иметь списочек лиц, состоящих в деловых отношениях с нашими главными акционерами. А пока что вы могли бы на худой конец запомнить фамилии тех лиц, которые нам заплатили за объявления на долгий или короткий срок. Так вот, начните с фамилии господина Н., для которого раз в неделю оставляется вся последняя страница. И это круглый год. Пятьдесят две недели! Цифра значительная, не правда ли?