Барак, где ведают списками, они сразу узнали по огромной толпе, которая мерзла перед дверями, облепленными выцветшими объявлениями.
Глубокое молчание толпы прерывалось лишь тяжелыми вздохами. Вопросы задавались шепотом, как в церкви.
— А ваш?
— На Цере.
— А ваш?
— Вольноопределяющийся, на Гукоше.
— И мой.
Время от времени двери отворялись, и вместе с одуряющим жаром натопленной комнаты на улицу вырывался крик. Он мгновенно тонул в тумане и постепенно исчезал в поле среди низкого, оголенного кустарника. Толпа стояла молча. Все новые и новые женщины входили и выходили; одни — с плачем, другие — смеясь, спешили домой с радостной вестью. Слышно было, как на станции устало пыхтит паровоз.
У барака остановился экипаж. Служебный — фонари без номера. По верху стекала грязь; от лошадей валил пар, их потные спины дымились. Из экипажа вышел высокий господин (Ненад успел только заметить усы с проседью на смуглом, почти черном, худом лице) и, не оглядываясь на толпу, направился к дверям, минуя очередь. Женщины молча его пропустили. Двери открылись прежде, чем он дотронулся до ручки. Он вошел. Двери закрылись.
Ясна судорожно стиснула Ненаду руку и нагнулась к самому его уху. Она была бледна и взволнована:
— Запомни, сынок, этого человека… — Она хотела еще что-то сказать, но после легкого колебания, которое не ускользнуло от Ненада, смущенно добавила только: — Это Деспотович, министр Деспотович{13}, запомни его, сынок.
Деспотович пробыл в канцелярии с минуту и быстро вышел. В одной руке он держал шляпу, в другой запачканный узелок. Он шел прямо через расступившуюся толпу, с поднятой головой и невидящим взглядом. Вышел на дорогу, где его ждал экипаж, не заметил его и двинулся дальше. Мелкий дождик разгонял туман. Деспотович продолжал шагать посередине дороги, по жидкой грязи, с обнаженной головой. Пустой экипаж следовал за ним. Вскоре и человек и экипаж скрылись в измороси. Какая-то женщина подле Ясны сказала:
— И у него на Гукоше, вольноопределяющийся.
Ясна содрогнулась. Они были уже у самых дверей. Пришел и ее черед. Ненад остался снаружи. Его снова охватила мука одиночества. Двери отворились. Вышла Ясна. Ненад увидел, что на ней нет лица. Крупный рот крепко сжат, губы судорожно шевелились, напрягались, будто пытались что-то сказать, но вдруг вытягивались, слабели. Ясна прижала платок к губам. Ненад взял ее под руку и почувствовал себя взрослым и сильным. Молча выбрались на дорогу и побрели домой, увязая в грязи.
Пришла зима со снегами и морозами. На большой дороге за Деревянным мостом, который вел в белградское предместье, лед держался неделями. Сначала дети, а потом и взрослые стали ходить туда кататься на коньках. У красивых девушек и юношей, одетых в разноцветные свитеры, были настоящие коньки. У детворы и жителей победнее коньки были устроены весьма просто: деревянный треугольничек, нижняя сторона которого обита медной проволокой, — и все. Треугольничек привязывали веревкой к одной ноге и быстро катили по льду. Повсюду проносились смешные фигуры с подогнутой ногой. У Ненада тоже был конек собственного изделия. Но катанье не доставляло ему никакого удовольствия; конек ежеминутно сваливался, да и стыдно ему было, что одна нога постоянно подобрана, как у аиста. Он почти все время стоял в сторонке, засунув руки в карманы, и с грустью посматривал на обладателей настоящих коньков. Раз как-то Войкан одолжил ему свои маленькие никелированные коньки с острым нарезом. Ненад боязливо двинулся, но на втором шагу потерял равновесие, ноги разъехались, и он грохнулся. Пытаясь подняться, он обнаружил, что подметка почти напрочь оторвалась вместе с коньком. И домой он вернулся, привязав подошву веревкой, чтобы не болталась. Два дня, пока чинили башмак, он просидел возле окна — другой обуви у него не было.
Мича уже шевелил пальцами, кистью, а теперь стал двигать всей рукой. Он мог уже садиться. Бабушка неслышно хлопотала по хозяйству. Ясна давала уроки. В полдень и вечером, после службы, приходил кум и приносил газету, которую читали вслух.