Все подхватили:
— Вылезай, Работяга, вылезай!
Фургон отрывался от них с каждой минутой. Трудно сказать, понял ли Работяга, о чем ему кричали, но морда его исчезла, и в следующую секунду судорожные удары копыт начали сотрясать фургон. Он предпринял попытку выбраться наружу. Было время, когда трех-четырех его ударов хватило бы, чтобы разнести этот фургон в щепы, но сейчас он был слишком слаб и очень быстро затих. Тогда животные, отчаявшись, стали уговаривать лошадок остановиться.
— Товарищи, братья, — взывали они, — вы же везете его на верную смерть!
Но глупая скотина, не понимавшая, о чем сыр-бор, только прибавляла шаг. С опозданием кому-то пришло в голову закрыть главные ворота — фургон уже проскочил их и удалялся. Больше Работягу не видели.
Спустя три дня стало известно, что Работяга скончался в ветлечебнице, хотя было сделано все возможное и даже невозможное. Об этом рассказал Деловой, ни на шаг не отходивший, по его собственным словам, от умирающего.
— У меня сердце разрывалось! — Деловой смахивал слезу копытцем. — Он отошел, можно сказать, у меня на руках. Перед тем как испустить дух, он прошептал одними губами, что ему было бы легче уйти из жизни, если бы мельница уже стояла. «Вся надежда, товарищи, на вас, — прошептал он. — С честью несите знамя Восстания. Да здравствует „Скотский уголок“! Да здравствует товарищ Кабаньеро! Наполеон всегда прав». Это были его последние слова.
Тут Деловой странным образом переменился. Он вдруг умолк, а его подозрительные глазки-пуговки зашныряли по всем, кто его слушал.
Деловой сказал, что в день, когда увезли Работягу, распространился гнусный слушок. Кто-то прочел на фургоне надпись «Забойщик скота» и сделал отсюда скоропалительный вывод, что битюга забрали на живодерню. Большего абсурда нельзя себе вообразить. «Как вы могли! — визжал Деловой, суча ножками, и хвостик у него при этом нервно подергивался. — Как вы могли такое подумать о любимом вожде, о нашем Кабаньеро!» На самом деле разгадка была проста. Ветеринар совсем недавно купил фургон у забойщика скота и еще не успел закрасить старую надпись. А из этого накрутили бог знает что!
У животных словно камень с души свалился. Когда же Деловой описал в красках просторную палату, куда поместили Работягу, и прекрасный уход, и дорогие лекарства, на которые Наполеон не пожалел никаких денег, последние сомнения рассеялись, и чувство горечи по поводу смерти друга смягчила мысль о том, что по крайней мере это была легкая смерть.
В ближайшее воскресенье Наполеон почтил своим присутствием утреннюю летучку и произнес короткую речь в честь безвременно ушедшего товарища. К сожалению, сказал он, не удастся перевезти на ферму его бренные останки, но зато из лавра, что растет в саду, будет сделан большой венок, который украсит его могилу. Кроме того, свиньи намерены устроить в своем узком кругу траурный банкет. В конце своей короткой речи Наполеон напомнил присутствующим два любимых девиза покойного: «Работать еще лучше» и «Наполеон всегда прав». Пусть каждый, сказал он, воспримет эти девизы как свои собственные.
В день, когда должен был состояться траурный банкет, бакалейщик из Уиллингдона доставил в усадьбу нечто тяжелое и тщательнейшим образом упакованное. Вечером дом огласило мощное хоровое пение, которое позже, судя по ряду признаков, перешло в бурную ссору. А закончилось все около одиннадцати оглушительным звоном стекла. До середины следующего дня дом стоял как вымерший. Поговаривали, что свиньи сумели где-то раздобыть денег на ящик виски.
Глава десятая
Прошли годы. Зимы сменялись веснами, пролетал короткий век животных. Кроме Хрумки, Бенджамина, ручного ворона и нескольких свиней не осталось больше живых свидетелей старого режима.
Умерла Мюриэл, умерли Бесси, Джесси и Пинчер. Джонс тоже умер — далеко от родных мест, в лечебнице для хронических алкоголиков. О Цицероне давно уже не вспоминали. Не вспоминал никто и о Работяге — кроме тех немногих, кто его знал. Хрумка располнела и постарела, у нее было неважно с суставами, и глаза все чаще слезились. Пенсионного возраста она достигла два года назад, но вопрос с пенсией оставался пока открытым. Разговоры о том, чтобы огородить для престарелых животных часть пастбища, давно, как говорится, замяли для ясности. Наполеон вошел в пору зрелости и весил ни много ни мало полтора центнера. У Делового глазки совсем заплыли от ожирения. А вот старый Бенджамин почти не изменился, разве что стал еще более мрачным и замкнутым после смерти Работяги, да и морда заметно поседела.
До изобилия, о котором когда-то мечталось, было, пожалуй, еще далеко, а вот ртов существенно прибавилось, это факт. Выросло целое поколение, знавшее о великой Битве только понаслышке, иные были приобретены на торгах — этим слово «восстание» и вовсе ничего не говорило. В конюшне появились три новые лошади — статные, ладные, настоящие трудяги и хорошие товарищи, но, что называется, бог ума не дал. Дальше буквы «В» ни одна из них не продвинулась. Они с готовностью принимали все на веру — величие одержанной над Джонсом победы, принципы анимализма — особенно когда это исходило от Хрумки, которая заменила им мать; но, конечно же, глубинный смысл этих понятий был им недоступен.
Хозяйство нынче выглядело более организованным, и дела велись на широкую ногу. Владения «Скотского уголка» расширились за счет земель, приобретенных у мистера Пилкингтона. Строительство ветряной мельницы благополучно завершилось, появились собственные молотилка и транспортер, выросли новые постройки. Уимпер купил двухколесный экипаж. Кстати, о мельнице. Хотя динамо-машину для преобразования энергии ветра в электрическую так и не поставили, все же она исправно молола зерно, что приносило устойчивый доход. Сейчас животные ударными темпами строили вторую мельницу, на которой опять-таки намечалось поставить динамо-машину, правда, красивой жизни, в свое время предсказанной Цицероном (электрифицированные стойла с горячей и холодной водой, трехдневная рабочая неделя и все такое прочее), уже никто не обещал. Наполеон заявил, что подобные идеи противоречат духу анимализма. Подлинное счастье, учил он, в постоянном труде и отказе от всего лишнего.
Общее впечатление, надо сказать, было такое, что богатеет ферма, но никак не ее обитатели — свиньи и собаки, разумеется, не в счет. Не потому ли, что очень уж их много, свиней и собак, расплодилось. И ведь не скажешь, будто они не работали. Не зря же Деловой постоянно напоминал, сколь многосложны вопросы организации и управления. Собственно, животные даже не пытались постичь умом эту хитрую механику. Чего стоила одна деятельность по составлению бумаг, сами названия которых звучали красиво и таинственно: «досье», «инструкция», «протокол», «меморандум». Все эти бумажные простыни исписывались сверху донизу, а потом в обязательном порядке сжигались. От этих бумаг, говорил Деловой, зависит благополучие и даже само существование фермы. Вот только никакой еды ни свиньи, ни собаки не производили, а размножались, кстати, не хуже прочих, да и на отсутствие аппетита не жаловались.
Жизнь прочих ни в чем не изменилась: недоедали, спали на соломе, пили из пруда, работали в поле. Зимой страдали от холода, летом от мух. Иногда старожилы, поднапрягшись, пытались вспомнить, как им жилось сразу после изгнания Джонса — лучше или хуже? Никто не помнил. А значит, им не с чем было сравнивать их нынешнюю жизнь, оставалось полагаться на статистические выкладки Делового, неопровержимо доказывавшие, что жизнь с каждым днем становится все краше. Тут, наверно, было над чем поломать голову, но для этого, как минимум, надо было иметь свободное время для раздумий. Один старый Бенджамин, помнивший, как он утверждал, прошлое во всех подробностях, держался мнения: что вчера, что завтра — разницы никакой, ибо жизнь есть суета и маета.