Вдавливаю ногти сильнее, представляя, как сжимаю шею столичной стервы.
— Малая, я тебе не подушка для иголок, — звучит над ухом с не прикрытым недовольством, — втяни когти.
Делаю наоборот — надавливаю сильнее. Не из вредности, а из-за до боли знакомого прозвища. Тим никогда не говорил «сестра», не называл по имени. Всегда только Малая.
Воспоминание больно режет по сердцу.
— Я вообще не разрешал тебе прикасаться ко мне.
Отстраняюсь, не убирая рук. Закипаю от злости и негодования, под воздействием проклятой истинности каждая эмоция ярче и острее. Смотрю в бледно-желтые глаза и запускаю пальцы под футболку. С маниакальным удовольствием вонзаю ногти в кожу. Малин недобро ведет головой, во взгляде если не желание прибить меня на месте, то около того.
— Ты ни черта не чувствуешь, — шиплю ненавистно, — и даже не представляешь, что испытываю я.
— Я в этом виноват? — он издевательски приподнимает брови.
— Мне плевать. Я хочу, чтобы ты тоже страдал.
Широкая ладонь обхватывает шею под подбородком. Сглатываю от легкого давления, вместе со страхом чувствуя кое-что еще.
Возбуждение прокатывается внизу живота. Чужеродное желание, чтобы Малин стянул мои волосы на затылке, поставил на колени и…
Это. Не. Я.
Не я!
— Тебе нравится, — Малин пристально всматривается в мои глаза, чуть сдавливая шею, ослабляя, поглаживая большим пальцем.
Отбросить его руку — не так сложно. Легче легкого. Но я не могу пошевелиться. Смотрю в его глаза и плавлюсь в котле с оловом. Грубая ладонь отчего-то кажется нежнейшим шелком, наэлектризовывая кожу в месте прикосновения.
— Макс, какого хера? — голос Дрейка доносится будто из другого мира. — Отойди от моего слейва.
В желтых глазах блестит злость. Челюсть заметно напрягается. Он неторопливо убирает руку и перестает касаться моей шеи.
Тонна ледяной воды, не меньше, обрушивается на меня, придавливая к полу. Внутри мгновенно затягивает панический недостаток нужного и необходимого.
— Я терпеливо жду, — извещает Дрейк с налетом иронии.
Взгляд Малина осязаемо гладит сгиб шеи, оставляя незримый след. Столичный с легкой усмешкой отступает на шаг.
Хочу обнять себя руками, чтобы согреться от накатившего холода, пробившего озноба. Недолгого. Холод быстро сменяется болезненным пекло.
Обнимаю лицо ладонями в приступе дикого отчаяния.
Что мне делать? Что?!
Сбежать? А поможет? Как надолго?
Я готова пойти добровольцем на любые эксперименты, лишь бы никогда больше не проходить через это снова.
— Максик, ты можешь взять ее в любое другое время, — тягучий голос блондинки действует на нервы. — Уступи мне.
Уступи!
Мой истеричный смешок растворяется в тишине комнаты.
— Оливия, я на твою плату пока не согласился, — голос Дрейка звучит обыденно.
Пока я была не в себе, они успели обсудить плату? Так нечаянно моргну, а меня уже продали.
— Дре-ейк, ну, не будь врединой. Ты ведь не такой. Ты милый, чуткий, понимающий.
Не собираюсь ждать окончания спектакля театра абсурда.
— Вы бы друг с другом поразвлекались, у вас для этого все есть, — смотрю в пол перед собой, мечтая раствориться.
— Слышите? — возмущается блондинка. — А я ее научу, как надо разговаривать со столичными.
— Я безнадежна, — говорю безразлично и с протяжным вздохом сгибаюсь пополам от болезненной истомы. — Черт…
Принцип понятен: чем сильнее сопротивление, тем сильнее проявление. Своеобразное наказание за непослушание.
Функционировать вдали от истинного можно — проверено. Выхода как минимум два: согласиться на эксперимент, и, если он окажется неудачным, убежать. Далеко, насколько возможно. И жить дальше.
— Я сам хочу развлечься со своим новым слейвом, — безмятежность Дрейка порождает волну тревоги. — Обсудим ее аренду в другой день.
Яростный стук каблуков ритмично вспарывает пространство. Смотрю на белые с желтыми вставками кроссовки Малина, не разгибаясь. Не хочу видеть столичных. Никого из них.
— Знаешь, что она моя истинная?
Вздрагиваю от вопроса. Смотрю на Дрейка из своего положения. Он с легкой усмешкой на губах кивает.
— Ваша беседа у бассейна была не совсем приватной.
Выходит, он слышал.
Понять, хорошо это или плохо, не получается. Для подобных размышлений нужен трезвый подход.
За стеной вновь звучит цокот каблуков. Разговор подвис в немом ожидании. Столичная входит с ведерком для льда, в котором обычно держат бутылки. Ее не наблюдается.
Блондинка тянет с сочувствующим видом заправской стервы:
— Кисунь, тебе надо охладиться.
Подернутый туманом разум не позволяет рефлексам сработать. Я как в замедленной съемке наблюдаю за переворачивающимся надо мной ведром со льдом.