— Это будущее, — сказал Коля. — Место будет расти. Вечно. И вы в нём — навсегда. Ни страданий, ни боли, ни потерь. Только покой. Вечный покой.
— Это не покой, — выдохнул Илья. — Это ад.
— Для кого как, — пожал плечами Коля. — Выбор за вами. Можете сдаться сейчас — и не чувствовать ничего. Можете бороться — и проиграете, но намучаетесь перед смертью. Я бы советовал первый вариант. Легче.
Илья посмотрел на Варю. В её глазах читался тот же вопрос: что делать?
А потом случилось то, чего никто не ждал.
Из-за спин фигур, со стороны леса, донёсся звук. Не скрип — колокольный звон. Тихий, далёкий, но отчётливый.
Коля вздрогнул. Лицо его исказилось.
— Этого не может быть, — прошептал он. — Церковь... она же разрушена...
Колокол звонил всё громче. Фигуры в кругу замерли, потом начали дрожать. Некоторые из них, самые старые, покрылись ряской времени, начали рассыпаться.
— Бабкина вода! — вспомнил Илья. — Варя, лей!
Варя выхватила бутылку со святой водой, плеснула на ближайшие фигуры. Те зашипели, как раскалённое железо, и начали таять.
— Не-е-ет! — заорал Коля, бросаясь к ним.
Но Илья уже рванул к камню. Последние метры — сквозь тающих, рассыпающихся, вопящих тварей. Руки хватали его за ноги, за одежду, но он прорывался, рубя топором направо и налево.
Камень. Чёрный, холодный, источающий тьму.
Илья занёс топор над головой.
— НЕ СМЕЙ! — Коля налетел на него сзади, повалил на землю. Руки мертвеца сдавили горло. Глаза Коли, чёрные, бездонные, смотрели в самую душу. — Ты не понимаешь! Если ты разобьёшь камень — они все умрут! По-настоящему! Князь твой умрёт! Дочь твоя умрёт! Да, она ненастоящая, но она есть! Она чувствует! Она страдает, но она ЕСТЬ! А ты хочешь убить её снова!
Илья замер.
Дочь. Аня. Она действительно была здесь. В кругу. Она стояла среди фигур и смотрела на него своими синими глазами. Живыми. Настоящими. И в них не было злобы — только мольба.
— Папа, не надо, — прошептала она. — Мне здесь... спокойно. Я не хочу умирать снова.
Колокол звенел. Варя плескала водой, фигуры таяли. Аня стояла и смотрела.
Илья зажмурился. Перед глазами пронеслись годы. Аня в роддоме, крошечный комочек счастья. Аня, делающая первые шаги. Аня, идущая в первый класс с огромным букетом. Аня в машине, за секунду до удара.
— Папа, смотри, какая красивая радуга! — её последние слова.
Он открыл глаза. Посмотрел на дочь. На ту, что стояла в кругу мёртвых.
— Ты не она, — сказал он твёрдо. — Моя дочь умерла. Я похоронил её. И каждую ночь вижу во сне. Но она там, на небесах, а не здесь. Здесь только боль, застывшая в камне.
— Папа, нет! — закричала Аня, и в голосе её появились скрипучие нотки. Глаза почернели. — НЕТ!
Илья рванулся из рук Коли, вывернулся, схватил топор.
— Прости, дочка, — сказал он. — Но я должен тебя отпустить.
Топор обрушился на камень.
Удар отозвался во всём теле, в каждой клеточке. Камень треснул. Из трещины хлынул свет — не белый, а какой-то древний, золотистый, тёплый.
Коля закричал — страшно, нечеловечески, растворяясь в воздухе. Фигуры таяли одна за другой, рассыпаясь прахом. Аня таяла на глазах, но перед тем, как исчезнуть совсем, она улыбнулась. Нормально, по-человечески.
— Спасибо, пап, — прошептала она. — Я правда не хотела там стоять. Это больно. Очень больно. Теперь свободна.
И исчезла.
Илья ударил снова. И снова. Камень крошился, рассыпался в пыль. Земля под ногами задрожала. Поляна пошла трещинами. Где-то вдалеке завыл ветер, зашумели деревья — впервые за многие годы живые, настоящие.
— Илья! — крикнула Варя. — Уходим! Сейчас всё рухнет!
Он подхватил её, и они побежали. Сквозь тающий лес, сквозь рассеивающийся туман, сквозь время, которое наконец сдвинулось с мёртвой точки.
Земля уходила из-под ног. Деревья падали, рассыпаясь в труху. Позади с грохотом проваливалось скрипучее место, унося с собой годы застоявшейся боли.
Они бежали, пока не вылетели на опушку. Перед ними была деревня. Живая, настоящая, с лающими собаками, с дымом из труб, с бабкой Нюрой на крыльце, крестящей их и плачущей.
Илья рухнул на колени, хватая ртом воздух. Варя стояла рядом, держась за берёзу, и смотрела на лес.
Там, где была поляна, теперь зияла огромная воронка. Из неё поднимался пар, а по краям уже пробивалась молодая зелень — трава, кусты, маленькие берёзки.
— Получилось, — выдохнул Илья. — Мы сделали это.
— Да, — тихо сказала Варя. — Мы сделали.
Она помолчала, потом добавила:
— Серёжа... он исчез последним. И перед тем, как исчезнуть, он сказал «прости». По-настоящему, своим голосом. Я думаю... я думаю, они все освободились.
Илья кивнул. Встал, отряхнулся. Посмотрел на небо — впервые за долгое время чистое, голубое, с настоящим солнцем.
— Пойдём, — сказал он. — Бабка Нюра чаем напоит. А потом... потом надо будет как-то жить дальше.
— Справимся, — Варя улыбнулась. — Мы теперь всё сможем. После такого — всё сможем.
Они пошли к деревне. Позади, над бывшим скрипучим местом, кружили птицы — первые живые птицы, которых они здесь видели.
А в кармане у Ильи лежала старая фотография. На ней был лес, человек спиной, указатель. Илья достал её, посмотрел в последний раз.
Изображение бледнело прямо на глазах. Человек исчезал, лес таял, и через минуту в руках остался только чистый белый лист.
Илья разорвал его на мелкие кусочки и развеял по ветру.
— Прощай, Леха, — сказал он. — Прощай, Аня. Прощайте все.
Ветер подхватил бумажные обрывки и унёс в небо, туда, где светило солнце, и где не было больше ни скрипа, ни боли, ни вечного стояния в кругу.
Только жизнь. Настоящая, со всеми её горестями и радостями. Только она.