Глава 6
Три месяца спустя. Санкт-Петербург.
Илья сидел в своём кабинете и смотрел в окно на серое небо. Клиентов почти не было — после Глухой Пади он стал хуже слышать людей. Вернее, слышать их проблемы. Они казались такими мелкими, надуманными, не стоящими внимания.
Варя звонила каждый день. Сначала они пытались... ну, хотя бы поговорить о том, что между ними могло бы быть. Но быстро поняли: то, что их связало в лесу, не имеет отношения к обычной жизни. Слишком много смертей. Слишком много боли. Они были как два солдата, вернувшиеся с войны — понимали друг друга без слов, но рядом находиться не могли — слишком тянуло обратно, в тот ад.
Она уехала в Выборг, открыла маленькую мастерскую по реставрации старых фотографий. Сказала, что хочет возвращать людям память. Илья не спрашивал, какую именно.
В тот день шёл дождь. Обычный питерский дождь, мелкий, противный, проникающий под одежду. Илья собирался закрывать кабинет пораньше, когда в дверь постучали.
— Войдите.
Дверь открылась, и вошла женщина. Лет тридцати, обычная, ничем не примечательная. Куртка, джинсы, мокрые волосы. Но глаза... глаза были странные. Слишком светлые, почти прозрачные.
— Илья Сергеевич? — спросила она.
— Да. Вы по записи?
— Нет, — она прошла в комнату, села на диван, не дожидаясь приглашения. — Я по другому делу. Меня зовут Катя. Я из Глухой Пади.
Илья замер. В комнате вдруг стало холодно, хотя батареи работали на полную.
— Глухой Пади больше нет, — сказал он осторожно. — Лес сгорел, деревня опустела.
— Деревня опустела, — согласилась Катя. — А лес... вы правда думаете, что его можно сжечь? Он просто уснул. Ненадолго.
Илья подошёл ближе, вглядываясь в женщину. Она не была похожа на тех, из круга — нормальная, живая, даже слишком живая. Только глаза... что-то в них было не так.
— Кто вы? — спросил он прямо.
— Я та, кого вы освободили, — она улыбнулась. — Я стояла в кругу. Тридцать лет. Семь лет мне было, когда меня туда затащили. Я гуляла в лесу, собирала грибы с бабушкой... и вдруг этот звук. Скрип. Бабушка обернулась. А я не обернулась. Бабушка пропала, а я побежала и... попала прямо в центр. Встала рядом с другими. И стояла. Тридцать лет. Не старела, не ела, не пила. Просто стояла и смотрела, как приходят новые. Как мучаются. Как становятся такими же.
У Ильи перехватило дыхание.
— Ты была там? В ту ночь, когда мы...
— Да, — кивнула Катя. — Я видела, как ты рубил камень. Я чувствовала, как цепи падают. Я вышла оттуда живой. Не как те, кто рассыпался, а по-настоящему живой. И ещё семеро таких же. Мы просто... упали на землю и лежали, пока не пришли люди. Нас нашли грибники через неделю. Полуживых, обмороженных, обессиленных. Но живых.
Она расстегнула куртку, показала шею. Там, чуть ниже кадыка, виднелся странный шрам — круглый, похожий на ожог.
— Это метка, — сказала Катя. — У всех нас такая. Место пометило нас, когда мы встали в круг. Мы думали, что после того, как камень разбит, всё кончится. Но нет.
— Что случилось?
— Мы начали видеть, — Катя посмотрела ему прямо в глаза. — Видеть то, что скрыто. Людей, которые должны умереть. Места, где время идёт не так. И слышать. Слышать скрип. Тот самый. Он вернулся, Илья. Не такой сильный, не такой всепоглощающий, но он есть. И он зовёт.
— Кого зовёт?
— Нас. Тех, кто был в кругу. Тех, кто нёс в себе частицу места. Он хочет, чтобы мы вернулись. Чтобы достроили круг. Собрали его заново.