А потом исчезала.
Сны становились всё короче, всё прозрачнее, пока однажды не прекратились совсем. Лена отпустила.
Варя открыла маленькую мастерскую в центре — реставрировала старые фотографии, возвращала людям память. Иногда приносила домой особенные снимки — те, на которых, если приглядеться, виднелись тени. Тени тех, кого уже нет.
— Это просто дефекты проявки, — говорила она.
— Конечно, — соглашался Илья.
Они оба знали правду. Но не говорили вслух.
Алиса звонила раз в месяц. Она уехала на Алтай, жила в маленькой деревне, училась быть человеком — пахала землю, доила коров, мерзла по ночам в нетопленой избе. Говорила, что это счастье.
— Я никогда не мёрзла, — объясняла она. — Понимаешь? Никогда. А теперь мёрзну и радуюсь. Глупо, да?
— Нормально, — отвечал Илья. — Всё нормально.
Так и текла жизнь. Обычная, спокойная, без скрипов и теней.
До того вечера.
Он вернулся с работы поздно. Варя уже спала, на кухне горел ночник, остывал ужин. Илья налил чай, сел у окна.
За окном моросил дождь. Привычный питерский дождь, который, казалось, идёт с момента основания города.
И вдруг он увидел.
На скамейке у подъезда, под фонарём, сидела старуха. В платке, с клюкой, сгорбленная. Она не пряталась от дождя — сидела под ним, подняв лицо к небу, и улыбалась.
Бабка Нюра.
Илья выскочил на улицу в чём был — в домашних штанах и футболке. Дождь хлестал по лицу, но он не чувствовал.
— Баб Нюр? — он подбежал к скамейке. — Вы как здесь?
Старуха медленно повернула голову. Глаза у неё были нормальные, старческие, выцветшие. Но под ними... под ними была тьма. Глубокая, древняя, как та гора.
— Здравствуй, Илюшка, — сказала она. — Дождалась я тебя. Последний раз.
— Что случилось?
— Садись, — она похлопала по скамейке рядом. — Разговор долгий.
Илья сел. Дождь стекал по лицу, по спине, но ему было всё равно.
— Я не та, за кого ты меня принимал, — начала бабка Нюра. — С самого начала не та. Я была там ещё до Коли. До места. До всего.
— Кто вы?
— Я — первый сторож, — она усмехнулась беззубым ртом. — Меня поставили здесь тысячи лет назад, когда камень только упал с неба. Люди тогда были другие, звери другие, земля другая. А я уже была.
— Вы... вы не человек?
— Была когда-то, — она вздохнула. — Давно, очень давно. Потом место меня изменило. Сделало вечной. Чтобы я сторожила вход. Чтобы встречала тех, кто придёт, и решала — пускать или нет.
— Но вы нам помогали! — воскликнул Илья. — Вы дали святую воду, показали дорогу, спрятали Лену...
— Помогала, — кивнула она. — Потому что вы были теми, кто мог закончить. Я ждала таких тысячелетия. Сильных, чистых, готовых на жертву. Вы пришли. И я сделала всё, чтобы вы победили.
— Зачем? Вы же сторож!
— Сторож устаёт, — глаза старухи наполнились слезами. — Тысячи лет, Илюшка. Тысячи лет видеть, как люди приходят и становятся частью тьмы. Как мучаются, как теряют души. Я больше не могла. Я хотела, чтобы это кончилось. Но сама не могла — я связана клятвой. Могла только помочь тем, кто придёт.
Она взяла его за руку. Рука была ледяная, почти неживая.
— Ты уничтожил сердце. Место погибло. И теперь я... я тоже могу уйти. Наконец-то. Но мне нужно разрешение.
— Чьё разрешение?
— Твоё, — она посмотрела ему в глаза. — Ты последний, кто был в кругу и выжил. Ты прошёл через всё. Ты убил камень. Ты имеешь право отпустить меня. Если скажешь «иди» — я уйду. Если нет — останусь здесь навечно, привязанная к месту, которого больше нет.
Илья смотрел на неё. На эту старуху, которая кормила их пирогами, поила чаем, прятала Лену в подвале. Которая всё это время была не человеком — чем-то большим.
— А Варя? — спросил он. — Она тоже была в кругу.
— Она не последняя, — покачала головой бабка Нюра. — В ней нет той силы, что в тебе. Ты особенный, Илья. Ты носишь в себе свет и тьму одновременно. Ты можешь отпускать.
Он помолчал.
— Вы хотите уйти?
— Очень, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Я так устала, милок. Так устала. Хочу к своим. К тем, кто ждёт меня там, за гранью. Мать, отец, муж, дети... Они все ушли давно. А я всё здесь. Стражем.
— Идите, — сказал Илья.
Просто. Коротко. Без пафоса.
Бабка Нюра вздрогнула. Тело её начало светиться — мягким, тёплым светом. Морщины разглаживались, спина выпрямлялась. Она молодела прямо на глазах — превращалась в женщину лет тридцати, красивую, с длинными русыми волосами.
— Спасибо, — прошептала она уже другим, молодым голосом. — Спасибо тебе, Илья. За всё.
Она встала. Дождь перестал, тучи разошлись, и на небе засияли звёзды. Миллионы звёзд, которых не видно было в Питере никогда.