— Прощай, — сказала она. — Больше скрипа не будет. Никогда.
И исчезла.
Просто растаяла в воздухе, оставив после себя только запах — пирогов, травы и чего-то очень далёкого, древнего, родного.
Илья сидел на скамейке и смотрел на звёзды. Впервые за много лет ему было легко. Совсем легко.
— Илья? — раздался голос сзади.
Варя стояла на пороге подъезда, накинув куртку поверх ночнушки. Растрёпанная, испуганная.
— Ты чего здесь? Я проснулась, тебя нет... Что случилось?
— Всё хорошо, — он встал, подошёл к ней. — Всё кончилось. По-настоящему.
Он обнял её. Крепко, как никогда.
— Бабка Нюра... она ушла. Насовсем.
— Куда ушла?
— Туда, где ей место. Где всем нам когда-нибудь будет место. Но не сейчас.
Варя прижалась к нему.
— Ты чего такой странный?
— Счастливый, — ответил он. — Впервые в жизни счастливый. Ты рядом. Места нет. Прошлое отпустило. Что ещё надо?
— Ничего, — она улыбнулась. — Наверное, ничего.
Они стояли под звёздами, обнявшись, и дождь больше не шёл. Только тёплый летний ветер, пахнущий свободой.
Утром они уехали в Глухую Падь.
Варя сначала не поняла — зачем? Место уничтожено, бабки Нюры больше нет, деревня пуста.
— Надо попрощаться, — сказал Илья. — По-человечески.
Они ехали знакомой дорогой, мимо леса, который больше не был чёрным и страшным — обычный лес, зелёный, птичий, живой.
Деревня встретила их тишиной. Но не мёртвой — умиротворённой. Дома разваливались, зарастали травой, но в этом не было ничего зловещего. Просто время брало своё.
Они подошли к избе бабки Нюры. Дверь была открыта, внутри — пусто. Ни мебели, ни запаха пирогов, ничего. Только на столе лежала записка, прижатая камнем.
Илья взял её, прочитал вслух:
«Илюша, Варечка. Если вы это читаете — значит, я ушла. Спасибо вам за всё. Вы дали мне покой, которого я ждала тысячи лет. В избе, в подполе, вы найдёте подарок. Не для вас — для мира. Используйте с умом.
С любовью, та, кого вы звали бабкой Нюрой.
P.S. Пироги в этот раз не испекла — времени не было. Простите».
Илья улыбнулся. Варя всхлипнула.
Они спустились в подпол. Там, в углу, стоял старый сундук. Внутри — стопка бумаг. Рукописи, карты, дневники. Тысячи страниц, исписанных мелким почерком. История места. История всех, кто в нём побывал. Инструкция, как не допустить такого снова.
— Это библиотека, — прошептала Варя. — Она собрала всё. Всю память.
— Чтобы мы не забыли, — кивнул Илья. — Чтобы знали и береглись.
Они вынесли сундук на свет. Солнце играло на старых листах, и казалось, что они светятся.
— Что будем делать? — спросила Варя.
— Отдадим в музей, — решил Илья. — Или в университет. Пусть учёные изучают. А мы... мы будем жить.
Они закрыли дверь избы на засов, который нашёлся в сенях. Повесили замок — старой, ржавый, но крепкий.
— Прощай, Глухая Падь, — сказал Илья.
— Прощай, — эхом отозвалась Варя.
Они сели в машину и уехали. Дорога вела обратно, в город, в жизнь. Никто не голосовал на обочинах, не выходил из леса, не скрипел.
Только ветер шумел в ветвях.
Но это был просто ветер.
Прошёл год.
Илья и Варя поженились. Скромно, без свидетелей, просто расписались в загсе и посидели вдвоём в ресторане. Алиса приехала на один день — похудевшая, загорелая, с мозолями на руках.
— Я счастлива, — сказала она. — По-настоящему. Спасибо вам.
— Ты нам спасибо? — удивился Илья. — Это ты нас спасала.
— Мы друг друга спасали, — улыбнулась Алиса. — Круговая порука. Только добрая.
Она уехала обратно на Алтай, и больше они не виделись. Но переписывались иногда — коротко, тепло, по-родственному.
Бумаги бабки Нюры Илья отдал в этнографический музей. Там создали целый отдел, посвящённый легендам Русского Севера. Никто, конечно, не знал, что эти легенды — быль. Но исследователи работали, искали, находили странные совпадения.
Илья иногда приходил туда, смотрел на витрины с дневниками и думал: «Сколько же всего мы не знаем о мире».
Варя родила дочь. Назвали Аней.
— Ты не против? — спросила она, когда лежала в роддоме.
— Я только за, — ответил Илья, глядя на крошечный свёрток. — Пусть Ань будет больше. Хороших, светлых Ань.
Девочка росла здоровой, спокойной, совсем не похожей на ту, из снов. Она никогда не видела скрипучих мест, не слышала зова. Только иногда, засыпая, бормотала: «Баба, баба...»
— Кто баба? — спрашивала Варя.
— Не знаю, — пожимала плечами малышка. — Добрая. Пирожками пахнет.
Илья и Варя переглядывались и молчали.
Они знали, кто.
В ту ночь Илья долго не мог уснуть. Вышел на балкон, закурил — бросить всё не мог, хотя Варя ругалась.
Небо было звёздное, чистое. Где-то там, за миллионами световых лет, возможно, были другие миры, другие места, другие стражи.
Но здесь, на земле, было тихо.
Он почувствовал чьё-то присутствие. Не страшное — тёплое, родное.
— Спасибо, — прошептал голос в ветре. Женский, молодой, красивый. — Спасибо за всё. За свободу. За жизнь. За то, что отпустил.
— Прощай, баб Нюр, — сказал Илья. — Или как там тебя звали на самом деле.
— Меня звали Ждана, — ответил ветер. — Но для тебя я навсегда бабка Нюра. Спи спокойно, Илья. Ты сделал всё, что мог. Больше не нужно ничего.
Ветер стих.
Илья постоял ещё немного, глядя на звёзды. Потом затушил сигарету и вернулся в спальню.
Варя спала, обнимая дочку. Лунный свет падал на их лица, делая их похожими на ангелов.
Илья лёг рядом, обнял обеих и закрыл глаза.
Впервые за много лет ему ничего не снилось.
Просто тёплая, уютная темнота.
И чувство, что всё на своих местах.
Утром позвонила Алиса.
— Илья, ты не поверишь, — голос у неё был взволнованный. — Я тут в горах нашла пещеру. И в ней — рисунки. Такие же, как в Хибинах. Но другие. На них люди пляшут не вокруг камня, а вокруг... вокруг женщины. С клюкой. В платке.
Илья замер.
— И что?
— Я показала местным археологам. Они говорят — этой женщине тысячи лет. Её рисовали разные народы в разное время. И везде она улыбается. И везде — провожает кого-то в последний путь.
— Провожает, — повторил Илья.
— Ты понимаешь? Она была не только здесь. Она была везде. Все эти тысячелетия. Помогала людям переходить. А мы думали — сторож.
— Она и была сторожем, — тихо сказал Илья. — Только сторожила не вход, а выход. Помогала уходить тем, кто застрял.
— Как мы, — прошептала Алиса. — Как все, кто был в кругу.
Помолчали.
— Что теперь с рисунками? — спросил Илья.
— Изучают. Но я чувствую — она там. Её дух. Добрый. Ты её отпустил, но она осталась в памяти. В камне. В рисунках. Наверное, так и должно быть.
— Наверное.
Они попрощались. Илья положил трубку и посмотрел на Варю. Та кормила Аню кашей, напевая что-то детское.
— Кто звонил?
— Алиса. Говорит, бабку Нюру нашли. На древних рисунках.
Варя улыбнулась.
— Она всегда будет с нами. В Ане. В нас. В этой каше, которую я сейчас уроню на пол.
Аня засмеялась, стукнула ложкой по столу, и каша действительно полетела на пол.
Илья засмеялся тоже. Впервые за долгое время — легко, свободно, по-настоящему.
— Убирай, — сказала Варя. — Ты же психолог, должен понимать детей.
— Я понимаю только одно, — ответил он, подходя и обнимая их обеих. — Что я самый счастливый человек на земле.
— Иди уже убирай, счастливый, — фыркнула она, но не вырывалась.
За окном светило солнце. Питерское, бледное, но тёплое.
А вдалеке, где-то за лесами и горами, ветер играл в ветвях старой берёзы. И казалось, что среди ветвей мелькает тень. Женщина с клюкой, в платке. Она смотрела на юг, туда, где жили её любимые люди, и улыбалась.
Она наконец была свободна.
Все были свободны.
Конец.