Над деревней висел туман. Густой, белый, он клубился прямо над крышами, словно живой. И в этом тумане угадывались очертания чего-то большого, тёмного, нависающего над посёлком.
— Церковь, — перехватил его взгляд Коля. — Стояла ещё до революции. Потом клуб там сделали, склад, а теперь стоит, гниёт. Красивая была... А вон там, — он ткнул пальцем в сторону леса, — за речкой, оно и начинается.
— Что — «оно»?
— Место скрипучее, — Коля понизил голос до шепота. — Лесок небольшой, овраг. Местные туда не ходят. Говорят, там время... того. Тормозит. Или наоборот, бежит быстрее. Часы там врут, компасы с ума сходят. А по ночам оттуда звуки идут. Будто кто-то ходит, дышит... или плачет.
Илья въехал в деревню. Колдобины на дороге стали глубже, дома — ближе. Некоторые стояли с заколоченными окнами, у других крыши провалились, и сквозь дыры были видны чёрные провалы чердаков.
— Тормози вон у того, с резными наличниками, — Коля указал на избу покрепче других. — Там бабка Нюра живёт. Она пускает ночлежников за недорого. Место у неё... спокойное. Пока.
Илья остановился. Коля выбрался из машины, достал с заднего сиденья рюкзак.
— Спасибо, родимый, — сказал он, наклонившись к окну. — Ты это... осторожнее тут. И про наказ мой помни: ночью — ни ногой наружу.
— Помню, — кивнул Илья. — А вы где живёте? Может, увидимся ещё?
Коля усмехнулся. В темноте его улыбка показалась странной — слишком широкой для человеческого лица.
— Увидимся, — пообещал он. — Обязательно увидимся. Я ж говорю: тянет сюда. Всех тянет.
И он скрылся в темноте, даже не хлопнув дверью машины.
Илья посидел минуту, глядя на избу бабки Нюры. Потом достал фотографию, включил фонарик на телефоне. Лес, человек спиной, указатель. Он поднял глаза на реальный указатель, стоящий при въезде в деревню: «Глухая Падь». Тот самый, со снимка. Только на фото он был новее.
Илья убрал снимок в карман и вышел из машины.
Воздух здесь был странный. Густой, влажный, пахнущий мятой, болотом и ещё чем-то неуловимым — то ли мёдом, то ли гнилью. Тишина стояла мёртвая. Ни собак, ни птиц, ни даже комариного писка.
Он подошёл к калитке, толкнул её. Она жалобно скрипнула.
Скрип...
Тот самый звук.
Илья вздрогнул и обернулся. Деревня спала мёртвым сном. Туман над крышами сгустился, закрывая ущербную луну. И в этом тумане, на краю деревни, у самого леса, Илье померещилась фигура. Стоит, не двигается, смотрит в его сторону.
Он зажмурился, мотнул головой. Когда открыл глаза — никого не было.
— Показалось, — прошептал он одними губами.
Но сердце колотилось уже не в висках — во всём теле.
Илья поднялся на крыльцо и постучал в дверь, обитую старым дерматином.
Бабка Нюра оказалась маленькой, сухонькой старушкой с глазами-бусинками и цепким взглядом. На постояльца она глянула без особого удивления, будто каждый день к ней среди ночи стучались мужики из города.
— Заходи, коли пришёл, — прошамкала она, открывая дверь. — Топай давай, не студи избу.
Внутри пахло печным дымом, травами и старостью. Илья расплатился за три дня вперёд, хотя бабка брать деньги не хотела, долго отнекивалась, но потом сдалась и ссыпала мелочь в жестяную банку.
— Чай будешь? — спросила она, ковыряясь в печи ухватом.
— Не откажусь.
Они сидели на кухне, пили терпкий, горьковатый чай из смородинового листа. В печи потрескивали дрова. Вроде бы обычная деревенская идиллия, если бы не эта гнетущая тишина за окном.
— Ты, милок, зачем пожаловал-то на самом деле? — вдруг спросила бабка, сверля его бусинками глаз. — Не ври бабке, я всё вижу.
Илья помолчал, потом достал фотографию, положил на стол перед ней.
— Друга ищу. Он здесь пропал год назад. А это... это мне сегодня под дверь подкинули.
Бабка взяла снимок, долго разглядывала. Руки у неё дрожали. И чем дольше она смотрела, тем сильнее становилась дрожь.
— Господи Иисусе... — перекрестилась она. — Ты откуда это взял, милок? Откуда?!
— Я же сказал: подкинули. А что не так?
Бабка швырнула фотографию обратно, словно та обжигала пальцы.
— Не может этого быть, — зашептала она. — Не может, говорю!
— Чего не может?
— Лес этот, — она ткнула дрожащим пальцем в снимок. — Он же зимний. Снег, вишь? А год назад зимы не было. Совсем. Ни снежинки за всю зиму не выпало. Это старый снимок. Очень старый. Ещё до того, как... как оно началось.
Илья похолодел.
— До чего «началось»?
Бабка Нюра подняла на него глаза. В них плескался самый настоящий, животный страх.
— До того, как место скрипучее проснулось, — сказала она. — Лет тридцать назад. Тогда зима последняя была. А после... после оно встало. Время встало, милок. Там, в лесу. И всё, что туда попадает, остаётся навсегда. Понимаешь?
Она схватила его за руку. Пальцы у неё были ледяные, нечеловечески холодные.
— Если твой друг туда зашёл, то он... он не постарел. Он там такой же, как в тот день, когда пропал. Только... только уже не человек, поди.
— А кто? — тихо спросил Илья.
— А никто, — бабка разжала пальцы. — Часть места. Оно всех забирает, кто слышит скрип. Ты слышал уже? Скрип этот?
Илья медленно кивнул.
— Ну, значит, и тебя позвало, — вздохнула старуха. — Завтра пойдёшь?
— Завтра.
— Тогда спать ложись. Тебе силы нужны. И запомни, что Колька сказал (я слышала, я всё слышу): ночью из избы ни ногой. А в лесу — не оглядывайся. Что бы ни услышал за спиной — мать, жену, дочь свою погибшую — не оглядывайся.
Илья вздрогнул.
— Откуда вы знаете про дочь?
Бабка усмехнулась беззубым ртом.
— А ты на себя в зеркало смотрел, милок? У тебя на лице всё написано. Кого потерял, кого ищешь. Ступай, комната вторая по коридору. Там кровать застелена.
Илья встал, сделал шаг к двери, но остановился.
— Баб Нюр, а Коля этот... он кто? Давно в деревне живёт?
Старуха замерла. Ложка, которой она мешала угли в печи, звякнула о чугун.
— Какой Коля?
— Который со мной приехал. Попутчик.
Тишина повисла в избе тяжёлая, как могильная плита.
— Милок, — голос бабки Нюры сел до хрипотцы, — в Глухую Падь три года никто не приезжал. И не уезжал отсюда никто. Здесь дорога только в одну сторону работает — сюда. А обратно... обратно не ходят.
Илья медленно обернулся.
— Но я же его подобрал. За двадцать пять километров отсюда. Он голосовал на дороге. Сказал, что местный, что всю жизнь здесь прожил.
Бабка Нюра перекрестилась часто-часто, шевеля губами в беззвучной молитве.
— Как он выглядел? — спросила она наконец.
— Телогрейка, рюкзак, лицо простое, глаза светлые, почти прозрачные.
— А зубы? — выдохнула старуха. — Зубы какие?
Илья вспомнил широкую улыбку попутчика. Крепкие, желтоватые зубы.
— Ровные. Крепкие. Для его возраста даже слишком.
Бабка Нюра закрыла глаза и откинулась на спинку стула.
— Ну всё, — сказала она обречённо. — Совсем всё. Это не Коля был. Коля Петров, местный житель, в позапрошлом годе в лесу сгинул. Тело так и не нашли. А зубы у него, милок, были гнилые, напрочь. Он всю жизнь беззубый ходил, вставную челюсть носил. А по пьяни её терял вечно.
Илья почувствовал, как холод ползёт от поясницы вверх по позвоночнику.
— Так кто же это был?
Бабка открыла глаза. В них стояли слёзы.
— А ты не догадался? Лес это был, милок. Место скрипучее. Оно само к тебе вышло, проводить. Чтобы ты не сбился с пути. Ты ему зачем-то нужен. Живой нужен.
В печи громыхнуло, вылетел сноп искр. Где-то в лесу за окном раздался протяжный, тоскливый вой. Или не вой — скрип. Тот самый, который теперь преследовал Илью везде.
Илья рванул к выходу, выскочил на крыльцо. В тумане, на том самом месте, где полчаса назад стояла фигура, теперь никого не было. Только качели. Старые, ржавые детские качели, которых он раньше не замечал. Они раскачивались сами собой, издавая тот самый звук.
Скрип... скрип...
Илья сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В голове стучала одна мысль: «Ты мне зачем-то нужен. Живой нужен».
Он посмотрел на тёмный лес за околицей. Там, в глубине, среди чёрных стволов, мерцал огонёк. Маленький, желтоватый. И Илья вдруг понял, что пойдёт туда. Не завтра. Сейчас. Потому что ждать он больше не мог.
Он спустился с крыльца и шагнул в туман.
Бабкин крик за спиной: «Куда?! Стой, окаянный!» — утонул в скрипе качелей, который вдруг стал оглушительным, заполнил собой весь мир.
А потом Илья перестал слышать что-либо вообще.
Туман сомкнулся над ним, как вода.