— Леха, — позвал он тихо. — Ты здесь?
Тишина. Даже эхо не вернуло голос.
Илья двинулся дальше, выставив руки перед собой. Каждый шаг давался с трудом — ноги увязали во мху, который здесь был необычайно толстый, словно рос столетиями. Пахло сыростью, грибами и ещё чем-то сладковато-тошнотворным.
Через минуту (или час? время потеряло смысл) туман начал редеть. Проступили очертания деревьев. Стволы здесь были странные — не просто чёрные, а словно обугленные. Но не огнём — временем. Кора свисала лохмотьями, обнажая серую, мертвую древесину.
Илья вышел на поляну.
И замер.
Поляна была правильной, идеально круглой формы, метров тридцать в диаметре. На ней не росло ни травинки — только серая, спекшаяся земля, потрескавшаяся глубокими трещинами. А по краям поляны, ровным кругом, стояли люди.
Восемь человек.
Они стояли неподвижно, лицом к центру, руки опущены, головы чуть склонены набок. Одеты кто во что: двое в современные пуховики, один в милицейскую форму ещё советского образца, двое в телогрейках, один в странном балахоне, похожем на рясу, и двое — абсолютно голые, с серой, землистой кожей.
Илья хотел закричать, но голос пропал. Хотел бежать — ноги приросли к земле.
Они не шевелились. Вообще. Даже ветер не трепал их одежду, хотя на поляне явно был сквозняк.
— Не бойся, — раздался голос сзади.
Илья дёрнулся, обернулся.
Сзади стоял Коля. Тот самый попутчик. Улыбался своей широкой, жёлтозубой улыбкой.
— Ты... — выдохнул Илья.
— Я, — кивнул Коля. — Не бойся, говорю. Они не тронут. Они ждут.
— Кого ждут?
— Тебя, — Коля кивнул на фигуры. — Всех, кто придёт. Мы здесь все ждём.
Илья перевёл взгляд на фигуры. Всмотрелся в лица.
У пуховика, молодого парня лет двадцати, глаза были открыты. Мёртвые, остекленевшие, но смотрели прямо на Илью. На губах застыла улыбка. Странная, блаженная.
У милиционера лица почти не осталось — одна кожа на черепе. Форма истлела, но погоны ещё держались: старшина.
У голых вообще не было лиц — только черепа, обтянутые пергаментной кожей.
— Они... мёртвые? — спросил Илья.
— А кто его знает, — пожал плечами Коля. — Мы тут не очень разбираем, где мёртвое, где живое. Границы стёрлись, понимаешь? Время встало.
— Но ты же... бабка сказала, ты два года назад...
— Сгинул, да, — перебил Коля. — Сгинул. А может, и не сгинул вовсе. Может, я только сейчас и начал жить по-настоящему. Ты посмотри вокруг, парень. Разве это смерть?
Он широким жестом обвёл поляну, лес, туман.
— Это покой, — сказал Коля. — Настоящий покой. Ни забот, ни тревог, ни этих... кредитов, ипотек, начальников-дураков. Стоишь себе и стоишь. Вечность. Красота.
— А почему они в круг встали? — спросил Илья, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
— Ритуал, — Коля подошёл ближе, положил руку ему на плечо. Рука была тяжёлая, но... какая-то неживая. Слишком холодная, слишком плотная. — Место силу копит. Когда нас много, оно сильнее. Сильнее тянет. Скрипит громче. Новых зовёт.
— И ты... вы... заманиваете?
— А как же, — Коля улыбнулся. — Ты же сам меня подобрал. Сам привёз. Сам пришёл. Никто тебя не заставлял. Свобода воли, парень. Всё честно.
Илья сбросил его руку, отшатнулся.
— Я не останусь. Я друга ищу.
— Князя, что ли? — Коля хмыкнул. — Был такой. Год назад пришёл. Упрямый, как ты. Всё искал что-то. Всё лез, куда не просят.
— Где он?!
— А вон, — Коля мотнул головой в сторону. — С краю стоит. Третий слева.
Илья рванул к фигурам. Споткнулся о трещину в земле, упал, разбил ладонь в кровь. Не почувствовал боли. Вскочил, подбежал.
Третий слева стоял в той самой одежде, в которой Князь ушёл в экспедицию: камуфляжная куртка, высокие берцы, рюкзак за спиной. Лица не было видно — он стоял спиной.
Как на фотографии.
— Леха! — Илья схватил его за плечо, развернул к себе.
И отшатнулся, закричав.
Лицо было. Но оно двигалось. Менялось. Секунду это было лицо Князя — уставшее, заросшее щетиной, с безумными глазами. Потом поплыло, как отражение в воде, и стало лицом Ильи. Его собственным лицом. Потом — лицом женщины, которую он когда-то любил, матери его дочери. Потом — лицом Ани.
— Папа, — сказало лицо голосом дочери. — Папа, ты пришёл. Я так долго ждала.
Губы улыбались, но глаза... Глаза были чужие. Пустые. Мёртвые.
Илья выпустил плечо, попятился, споткнулся о ноги голого мертвеца и рухнул на землю.
Фигуры не шевелились. Только Князь (или то, что было Князем) медленно, с жутким скрипом суставов, повернул голову и посмотрел на него. Своими-чужими глазами.
— Ты тоже слышал, да? — спросил он голосом, в котором смешались все интонации разом — мужские, женские, детские. — Скрип. Все слышат. Все приходят.