— Ты не Леха, — выдавил Илья, пятясь на четвереньках.
— Леха, — ответило существо. — И не Леха. Я теперь место. Я теперь голос. Я теперь скрип.
Оно сделало шаг к Илье. Потом ещё один. Остальные фигуры тоже начали оживать — медленно, с хрустом, с треском застывших суставов. Они поворачивались к нему. Все сразу. Восемь пар мёртвых глаз смотрели на живого человека.
— Иди к нам, — зашелестели голоса. — Иди к нам. Здесь хорошо. Здесь покой. Ни боли, ни потерь. Ни тоски по мёртвым детям.
Илья зажал уши руками, но голоса звучали внутри головы. Громче, громче, превращаясь в тот самый скрип.
Скрип-скрип-скрип...
— НЕТ! — заорал он, вскакивая.
И побежал. Не разбирая дороги, прямо в лес, через кусты, через сугробы (откуда здесь снег?), через колючие ветки, хлеставшие по лицу. Скрип преследовал его, гнался по пятам, звенел в ушах.
Ветки хлестали всё больней. Дышать становилось всё трудней. Ноги вязли в сугробах, которых не могло здесь быть, потому что бабка Нюра сказала — тридцать лет не было зимы.
Илья вылетел на опушку и затормозил, едва не упав.
Перед ним была деревня. Глухая Падь. Но не та, в которую он приехал час назад. Эта была живая. В окнах горел свет, из труб валил дым, лаяли собаки, где-то играла гармошка, пахло свежим хлебом и навозом.
На скамейке у крайнего дома сидела девочка в ситцевом платьице и босоножках. Светлые волосы заплетены в косички. В руках — мятый бумажный самолётик.
Она подняла голову и посмотрела прямо на Илью.
— Пап, — сказала Аня. — А я тебя заждалась.
Илья стоял, не в силах сделать ни шагу. Ни к ней, ни от неё.
— Ты ненастоящая, — прошептал он.
— Конечно, ненастоящая, — улыбнулась девочка. — Я умерла. Ты же помнишь? Вода, машина, ты за рулём. Ты помнишь, пап?
Илья зажмурился. В голове вспышками — тот день. Дождь, скользкая дорога, удар, крик, темнота. Очнулся он уже в больнице, а Ани не было. И жены не было. Ушли обе. Навсегда.
— Это не ты виноват, — сказала Аня. — Это я тебя отвлекла. Спросила, когда приедем. Ты обернулся на секунду. Всего на секунду. А там — фура.
Илья открыл глаза. По щекам текли слёзы, ледяные на морозном воздухе.
— Я каждый день об этом думаю, — сказал он. — Каждую секунду.
— Я знаю, — девочка встала, подошла к нему. Подошла вплотную. Подняла голову, глядя своими огромными, синими глазами. — Я там, наверху, всё видела. И знаешь что? Я не злюсь. Совсем. Я хочу, чтобы ты перестал себя мучить.
— Аня...
— Иди за мной, — она взяла его за руку. Рука была тёплая, живая. — Я покажу тебе кое-что. Место, где нам хорошо. Где мы все вместе. Мама тоже там.
Илья почувствовал, как ноги сами несут его за дочкой. К лесу. К поляне. К мёртвым.
— Аня, постой...
— Не бойся, пап. Это не больно. Совсем не больно. Там просто тихо. И нет этого скрипа. Слышишь? Скрип уходит.
Илья прислушался. Действительно, скрип исчез. Вместо него — тишина. Та самая, вакуумная. Абсолютный покой.
— Видишь, как хорошо, — улыбнулась Аня. — Тебе понравится. Ты только закрой глаза и сделай шаг.
Они стояли на краю поляны. Те самые фигуры никуда не делись — стояли на своих местах. Князь (или то, что было Князем) повернул голову и кивнул Илье, словно приветствуя.
— Шаг, пап. Всего один шаг.
Илья закрыл глаза. Сделал вдох. Поднял ногу...
И замер.
В голове что-то щёлкнуло. Мысль. Чужая, холодная, но ясная.
«В лесу — не оглядывайся. Что бы ни услышал за спиной — не оглядывайся»
Он открыл глаза и посмотрел на дочь.
— Аня, — сказал он твёрдо. — Если ты правда моя дочь, скажи, что я любил есть на завтрак, когда мне было десять лет.
Девочка замерла. Улыбка сползла с её лица.
— Что? — переспросила она.
— Что я ел на завтрак в десять лет? Ты должна знать. Ты же всё видела там, наверху.
Пауза. Длинная, тягучая, как патока.
— Ты... ты любил кашу, — сказала девочка неуверенно. — Манную.
— Неправильно, — Илья покачал головой. — Я ненавидел манную кашу. Я пил чай с бутербродами. А манную выливал в унитаз, когда мать не видела. Моя дочь это знала. Я ей рассказывал.
Глаза девочки почернели. В прямом смысле — белки исчезли, осталась только чернота. Рот открылся слишком широко, неестественно широко, до ушей.
— Иди к нам, — прошипела она уже не детским, а тысячеголосым хором. — ИДИ К НАМ, ЖИВОЙ.
Рука, сжимавшая ладонь Ильи, обожгла холодом, сравнимая с жидким азотом. Илья закричал, дёрнулся, вырываясь. Кожа на ладони осталась в пальцах твари — лоскутами, с мясом.
Он побежал. Не глядя, не думая, не чувствуя боли. Сквозь лес, сквозь туман, сквозь ветки, сквозь время.
За спиной выл скрип. Тысячи скрипов. Миллионы. Весь мир скрипел, рушился, проваливался в бездну.
Илья бежал, пока не кончились силы. Упал лицом в мох и потерял сознание.
Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.
— Эй, мужик! Ты живой вообще?
Илья с трудом разлепил глаза. Над ним склонилось лицо. Женское, молодое, встревоженное. Длинные тёмные волосы выбиваются из-под шапки, глаза карие, живые, настоящие.
— Ты... кто? — прохрипел Илья.
— Варя я, — ответила девушка. — Из Питера, как и ты, судя по номерам на тачке. Твоя, что ли, «Логан» у дороги стоит?
Илья попытался сесть. Голова кружилась, ладонь жутко болела. Он посмотрел на неё — кровища, мясо, в некоторых местах кость видно.
— Ни хрена себе, — присвистнула Варя. — Это тебя кто так?
— Место, — прошептал Илья. — Скрипучее место.
Варя вдруг побледнела, отшатнулась.
— Ты... ты оттуда? — она кивнула в сторону леса. — С поляны?
— Был, — Илья сглотнул, во рту пересохло, язык шершавый, как наждак. — Ты... ты знаешь про это место?
Варя помолчала, потом кивнула.
— Знаю. Я поэтому и приехала. Брат у меня там. Год назад пропал. Князев Алексей. Князь.
Илья уставился на неё, не веря своим ушам.
— Князь — твой брат?
— Был, — Варя отвернулась. — Был, пока в эту дыру не попёрся со своей геологией. А теперь... теперь я его ищу. Третий месяц тут торчу. Живу у бабки Нюры, хожу в лес, ищу. И ничего. Только круг этот нашла. С мёртвыми. А сегодня тебя.
Она помолчала, потом добавила тихо:
— Ты первый, кто оттуда живым вышел.
Илья посмотрел на свою израненную руку, на лес за спиной, откуда всё ещё доносился едва слышный скрип.
— Вышел, — повторил он. — Но не уверен, что до конца.
— Что ты там видел?
Илья закрыл глаза. Перед внутренним взором встали лица. Князь. Мёртвые. Аня.
— Там всё, что мы потеряли, — сказал он. — И все, кого мы потеряли. И оно зовёт. Очень сильно зовёт.
— И что ты будешь делать? — спросила Варя.
Илья открыл глаза. Посмотрел на неё. Живая, настоящая, с нормальным человеческим страхом в глазах.
— Пойду обратно, — сказал он.
— С ума сошёл?!
— Может быть, — Илья попытался улыбнуться, вышло криво. — Но там не только Князь. Там моя дочь. Ненастоящая, но... там часть меня. Я должен понять, как это работает. И как это остановить.
Варя смотрела на него долго, изучающе.
— Я с тобой, — сказала наконец.
— Не надо. Там опасно.
— А здесь, значит, безопасно? — она усмехнулась. — В деревне, где мёртвые по ночам ходят и скрипят? Ну-ну. Я с тобой, мужик. Мы вместе брата ищем. Или ты против?
Илья посмотрел на неё. Упрямая, злая, живая. Совсем как он сам десять лет назад.
— Не против, — сказал он. — Только учти: если увидишь меня в кругу мёртвых — не верь. Это не я.
— А как отличить?
Илья подумал.
— Спроси, что я люблю есть на завтрак.
Варя улыбнулась. Нормально, по-человечески.
— И что ты любишь?
— Яйца пашот и тосты с авокадо, — сказал Илья. — Терпеть не могу каши. Запомнила?
— Запомнила, — кивнула Варя. — Пошли, герой. Руку тебе перевязать надо, пока ты от потери крови не вырубился снова.
Она помогла ему встать, и они пошли к дороге, туда, где виднелся знакомый серый «Логан». Солнце вставало над лесом, разгоняя туман. Скрип за спиной стихал, превращаясь в обычный лесной шум.
Но Илья знал: это затишье перед бурей.
Место скрипучее не прощало ушедших.