Дверь медленно, со скрипом, отворилась сама собой.
На пороге стоял Коля. Только не тот, улыбчивый попутчик, а другой — страшный, истлевший, с провалившимися щеками и черными дырами вместо глаз. Но улыбка была та же. Широкая, желтозубая.
— Заходите, гости дорогие, — проскрипел он. — Давно вас жду. Очень давно.
Илья не помнил, как они выскочили из дома. Варя потом рассказывала, что он просто проломил стену плечом — разнес гнилые доски в щепки и вывалился наружу, увлекая ее за собой.
Они бежали через деревню, не разбирая дороги, пока не влетели во двор бабки Нюры. Старуха стояла на крыльце с ружьем наперевес, но увидев их, опустила ствол.
— Живы, — констатировала она. — Ну, заходите. Чай стынет.
В избе пахло пирогами и уютом, так не вязавшимся с тем, что они только что видели. Бабка Нюра налила им чаю, поставила на стол тарелку с ватрушками.
— Ешьте, — приказала она. — Потом говорить будем.
Илья пил чай обжигающий, чувствуя, как дрожь постепенно уходит. Варя сидела бледная, сжимала кружку трясущимися руками.
— Баб Нюр, — начал Илья. — Что это было? Коля... он...
— Он место, — перебила старуха. — Я же говорила. Кто туда попадает — становится частью. А Колька туда первый пошел, когда место только просыпалось. Он теперь главный там. Хозяин.
— Хозяин?
— Ну да. Место скрипучее — оно как живое. Ему кормиться надо. А Колька — он приманка. Заманивает. Как тебя заманил.
— Но я же вышел, — возразил Илья.
— Вышел, — кивнула бабка. — И это плохо. Очень плохо.
— Почему плохо?
Старуха помолчала, помешивая ложечкой чай.
— Место не терпит, когда добыча уходит, — сказала она наконец. — Оно теперь тебя не отпустит. Будешь сниться каждую ночь. Слышать скрип везде. Видеть умерших. А потом... потом придешь сам. Добровольно. Потому что сил не будет терпеть.
Илья вспомнил сны. Дочь. Жену. Князя. Они снились ему годами, но после визита на поляну стали реальнее, ближе, опаснее.
— Как с этим бороться? — спросил он.
— Никак, — пожала плечами бабка. — Только если само место уничтожить.
— А можно?
Тишина повисла в избе. Бабка Нюра смотрела на них долгим, изучающим взглядом.
— Можно, — сказала она. — Только никто не пробовал. Потому что для этого надо в самое сердце пойти. Туда, где время остановилось совсем. Где те, кто стал частью, еще помнят, кем были. Где Колька сидит и никого не пускает.
— Где это?
— В центре круга, — ответила Варя тихо. — Там, где они стоят. В самой середине.
Бабка Нюра кивнула.
— Умная девка. Да, там. Место держится на том, что люди в круг встали и стоять будут вечно. Если одного убрать — круг сломается. Если всех — место умрет.
— А они не дадут, — понял Илья. — Они же часть места. Они будут защищать.
— Будут, — согласилась старуха. — Особенно Колька. Он там главный сторож. Но есть одна зацепка.
Она встала, покопалась в старом комоде, достала пожелтевший листок бумаги, сложенный вчетверо.
— Колькин дневник, — сказала она. — Нашла в лесу, когда он уже пропал. Выронил, видать. Там про место написано. Про то, как оно работает.
Илья развернул листок. Мелкий, корявый почерк, карандаш.
«Я понял, — было написано. — Оно не убивает. Оно сохраняет. Как в консервной банке. Время там не идет, поэтому люди не стареют, не умирают. Но и не живут. Просто стоят. Им больно, они хотят уйти, но не могут. А тех, кто приходит, они затягивают — чтобы разделить боль. Чтобы не одним страдать. Я сам так делал. Я затягивал. Простите меня, люди. Простите, если сможете.
Но есть способ. В центре круга, под землей, лежит камень. Старый, еще с языческих времен. Место на нем держится. Если камень убрать или разбить — все рухнет. Время пойдет снова. Они умрут по-настоящему. Или оживут? Не знаю. Не успел проверить. Сегодня моя очередь встать в круг. Страшно мне, люди. Очень страшно. Но если кто это прочтет — знайте: камень есть. Ищите в центре. И не смотрите им в глаза. Они заберут душу через глаза».
Илья дочитал, поднял глаза на бабку Нюру.
— Камень, — сказал он. — В центре круга.
— Ага, — кивнула старуха. — Только до него не добраться. Потому что круг охраняет. И Колька охраняет. И время там... ну, ты понял.
— А если не днем? — спросила Варя. — Если ночью?
— Ночью они активнее, — покачала головой бабка. — Ночью они ходят.
— Ходят?!
— А ты думала, они все время стоят? — усмехнулась старуха. — Ночью место просыпается. Они выходят из круга, бродят по лесу, заглядывают в окна. Ищут новых. Ночью там самый ад.
Илья и Варя переглянулись.
— Значит, идти надо сейчас, — сказал Илья. — Пока солнце стоит.
— С ума сошел? — Варя вскочила. — Ты видел, что с нами в доме случилось? А в лесу будет в сто раз хуже!
— Затем и идем, — Илья поднялся. — Ты можешь остаться. Я пойду один.
— Да куда ты без меня пойдешь, герой! — вспылила Варя. — Там без меня и пяти шагов не сделаешь — заблудишься, и будешь двадцатым в кругу!
— Тогда пошли.
Бабка Нюра смотрела на них с непонятным выражением — то ли с надеждой, то ли с обреченностью.
— Нате, — она протянула им старый, ржавый топор и бутылку с мутной жидкостью. — Топор от здешних напастей бесполезный, но хоть рубить что. А это святая вода. Бабка моя на Крещение набирала, еще до революции. Освященная. Может, поможет.
— Спасибо, баб Нюр, — Илья взял топор, Варя спрятала бутылку в рюкзак.
— И еще... — старуха замялась. — Если встретите там... своих. Не верьте. Они будут говорить ласково, звать, обещать покой. Это ложь. Чем ласковей говорят — тем страшней обернется. Помните: ваши родные умерли. Они в раю или в аду, но не здесь. Здесь только оболочки. Пустые. Злые.
Илья кивнул. Перед глазами стояло лицо дочери, чернеющие глаза, разрывающийся в улыбке рот.
— Помню, — сказал он. — Я уже видел.
Они вышли из избы. Солнце стояло высоко, но лес за околицей казался черным, непроглядным, несмотря на свет.
— Готова? — спросил Илья.
— Нет, — честно ответила Варя. — Но пошли.
Они сделали шаг к лесу. И в тот же миг скрип раздался снова — оглушительный, всепоглощающий, со всех сторон сразу.
Лес распахнул перед ними свою пасть.