— Он забрал у меня душу. Огонь. Я могу играть. Но меня это не радует. Я не могу. Это мёртвый козлёнок. Мертвецы. Все. И я сама. Холодный туман. Я помню, что у меня был огонь. Этот огонь заставлял меня играть. Всё лучше и лучше. Теперь я играю лучше моря. Но я плачу о своём огне. Меня нет. Я видела, как моя музыка убивает людей.
— Видела? Где?
— В Ледяном Зеркале.
Стемнело слишком рано. Лиловые тучи сожрали звёзды и луну. Черное небо разрезали огневеющие потоки заката. Багровые отсветы извивались на воде, красили белые перья лебедей княжеским багрянцем.
— Красивые сумерки, — произнес фоссегрим, выходя из-за камня на берегу.
— Я здесь не для того, чтобы любоваться сумерками, — ответил ворон, сидевший на другом камне, — пославший меня спрашивает: мальчишка здесь?
— Да. Правда, не знаю, зачем. Я ему не нужен. Да и он мне.
— Как думаешь, он выдержит?
— Думаю, да.
— Пославший меня думает, что нет. Ты не хочешь прервать спор?
— Нет. Передай хранителю Равенсфьорда: пусть готовит расплату.
— Пославший меня велел передать: вчера прибыл Кальми Без Лица. Прибыл за тобой.
— Тогда твоему хозяину нет нужды заботится о расплате. Маловато у меня времени, чтоб её получить.
— Ты не хочешь знать, кто нанял Кальми?
— Нет. Алые прожилки заката остыли; лебеди стали черными, стали частью ночи, как и ворон, чей полёт был долог. Ворон летел в Равенсфьорд.
Он пришел по морю. На белой лодке с чайкой на носу. Пришел из Страны Белых Альвов, с острова на северо-востоке. Пришел, чтобы убить фоссегрима. Он мчался на коне сквозь леса и болота, горы и вересковые пустоши. Его серебристый конь был легче ветра; он летел, почт не касаясь земли. Высокий всадник в алом плаще поверх белых одежд. Всадник в серебристой маске. Некогда у него был род, народ, родина. Некогда у него было имя. А потом у него всё забрали. Так что он ехал не столько отрабатывать заказ, сколько мстить. И мало хорошего могло случиться с тем, кто встал бы у него на пути.
5
— Смотри, Вальдер. Это и правда было зеркало. Громадное прямоугольное зеркало из черного льда. Вальдер потрогал поверхность. Гладкая, скользкая и холодная. Обжигающе холодная.
— Грим, конечно, запретил мне открывать эту дверь, — сообщила Кристен, — но я позаимствовала у него ключ. Полагаю, он не расстроится.
— Не думаю, что Грим случайно позволил тебе спереть у него ключ, — ответил Вальдер, — он не слишком похож на дурака.
— Да уж, непохож.
— Стало быть, он хотел, чтобы мы взглянули в Зеркало. Это подвох.
— Боишься?
— А ты — нет?
— Я девушка. Мне можно бояться.
— Не слишком ты похожа на пугливую девчонку. Она молча подошла к ледяной стене почти вплотную. Взглянула. Долго и молча смотрела. Потом закрыла глаза. И Вальдер смотрел в лёд. Он видел Кристен. Видел изнутри, как бы её глазами. Видел её душу. Слышал её воспоминания. Детство в загаженной лачуге в стольном граде Хлордвике, ораву братьев и сестер, вечно оборванных, грязных и голодных, как и она сама. Больных всеми известными болячками. Как и все соседские дети. Нищета, побои, попрошайничество. Воровство. Вонь. Пьяненькие родители. Которые ничего не умели и ничему не научили Кристен. Ей повезло. Она была хороша собой и могла стать бордельной девкой. Ей не повезло. Однажды она услышала, как плачет скрипка: на соседней улице был праздник. Она заболела. У неё появилась мечта. А потом мечта осуществилась, но счастья это не прибавило.
— Это Зеркало хранит чувства всех людей, — сказала Кристен, открыв глаза.
— Это страшное оружие, — заметил Вальдер. Его била дрожь.
— Потому я тут. Музыкой скрипки я могу подобрать ключ к каждому сердцу. Ведь я знаю — или могу узнать — все желания и страсти. Это всевластие. Я боюсь себя. Знаешь, что я натворю, если уйду в мир? С таким умением и знанием? Он знал. В Зеркале умирали люди, а Кристен играла в кольце огня — высокая, белая, холодная, и ледяная улыбка уродовала её лицо. Только в глазах был огонь. Да и тот чужой.
— Ты станешь убивать из зависти, что у них есть огонь, а у тебя нет? — спросил он.
— Да, — спокойно сказала ученица, — так что тебе лучше уходить отсюда. И никогда не возвращаться. И тут Вальдер расхохотался. От ужаса. Потом сказал:
— Кристен, побудь со мной. Это ненадолго. Помоги мне. Я не смогу — один. Он, не отрываясь, смотрел в зеркало. И думал об отце. Она была рядом с ним.
Старый Виглаф играл. Он был непохож на себя. И уж тем более Вальдер не был на него похож. Старик играл музыку стыда и скорби. Он стыдился сына. И себя.
Музыка плавилась, стекала со струн обжигающими каплями янтаря. Плавился облик отца. Он был похож на аиста, одиноко застывшего на холме в полнолуние. Стая улетела. А он не может. И никто не возьмет его с собой. Никто не вернет ему неба. Вальдер вгляделся в себя. Ничего общего. Совсем. Как будто чужие. Вальдер был щенком. Обиженным, визгливым, злобным. Беззубым и оттого ещё более злобным. Потом вспыхнуло багровое марево, поглотившее руины отчего дома и память Вальдера. Он смотрел сердцем отца. Вальдер играл. Не в угарном бреду — наяву. Играл как бог. Как сам фоссегрим! Сперва разбойники смеялись. Потом — испугались.
Потом не могли и шагу сделать. Не могли дышать. Ужас клокотал в них гейзером.
Он видел себя. Сердцем отца. Он был высок и чёрен; и тени метались вокруг него, униженно скуля. Он был тенью и владыкой теней. Огонь горел на струнах. Черный ядовитый огонь. Без дыма.
Его лицо — лёд. Солнце блестит на нём, но в памяти оседают лишь радужные искры. Глаза кажутся пустыми. Но там ярится осенний ветер, гибель моряков. Море ненавидит осенний ветер. И зовет его вечно.
Его волосы струятся на ветру, точно осенняя паутина. Горе той мухе, что сядет на неё. Вальдер похолодел. Он был — фоссегрим! Вот что видели викинги перед гибелью! Князь паутины и теней, тоскливого ночного воя и рёва буранов, Вальдер Виллеман убил их всех. Он приказал — и их не стало. Старый Виглаф играл. Он умирал. Теперь это была музыка гордости. И заботы: кто может помочь фоссегриму, кроме другого фоссегрима? Аисту вернули небо, и он следовал на юг, в страну древних предков. Там он будет ждать своего сына. «— Поглядел бы ты на себя в зеркало, да на меня, и не говорил бы так! У нас одно лицо, разве нет?
— Нет, конечно, — устало ответил Виглаф, — это ведь смотря какое зеркало…» Кристен стояла рядом, держа его за руку. Они стояли перед Зеркалом, и не было сил ни кричать, ни плакать…
6
Фоссегрим вернулся поздно.
— Прошу к столу, — сухо предложил он, — Кристен, сегодня твой последний ужин в этом доме. Прощальный ужин в твою честь.
— Но… — она растерялась, взор испуганно заметался, — я не готова, я…
— Ты не можешь сидеть тут вечно. И я не могу. Всё, успокойся. Идём. Ужинали в полумраке, при свечах. В могильном молчании. Воздух был тяжелым, как грозовое небо. Кристен не доела. Извинилась и ушла. Она знала, что ей тут больше не место. Вальдер сидел, уткнувшись в тарелку. Фоссегрим пил вино, тупо глядя в ночь.
— Благодарствую за угощение, — сказал Вальдер.
— Я знаю, что ты смотрел в Ледяное Зеркало, — ответил Грим, — хоть и запретил Кристен к нему подходить.
— Ты её за это гонишь?
— Нет.
— А за что?
— Не твоё дело. Скажи, зачем ты пришёл?
— Я бездарь. Я последний в роду великих скрипачей. Я обещал отцу.
— В Зеркале ты видел, что ты не бездарь.
— Да. Но…
— Не дури. Никто из живущих — не бездарь. В каждом пылает огонь и шумит море. В каждом, запомни. Иное дело — распознать в себе лёд и пламя. Это и есть волшебство.