Рай и ад любви
Я играл эту мелодию тысячи раз. А может, и миллион. Аншлаг был всегда полнейший. Я придумал музыку, воссоздав невесомость падающего снега, целующего её мохнатые ресницы. Сочинил ощущение от её ускользающей улыбки, от нежнейшего падения лепестков цветущей вишни и сияния её нагих плеч, дерзкого шёлкового платья, чувственно облегающего её тело.
Звук скрипки это почти всегда бархат, его тьма, мягкость и будоражащая тайна. Шёлк это скорее виолончель или сакс.
Саксофон это сладострастие, почти медитирующий полёт птицы из райского сада, золотой лев, властно льнущий к своей самке…
Моя любимая не любила бархат, предпочитала шёлк и кружева, вечеринки с глинтвейном – она почему-то звала их веселинками. Ещё обожала старое кино вроде культовой "Касабланки", черно-белые фотографии и - как ни странно - меня. Хотя во мне никогда не было столь драгоценного для неё стиля золотого века Голливуда. Я никогда не обладал искусством презентовать себя, не посещал пресловутые барбер-шопы, не облачался в костюмы от домов высокой моды (хотя имел финансовую возможность приобрести их), не делал демонических причёсок а-ля Паганини. Я был и остаюсь просто Скрипачом. Одним из бесчисленных слуг музыки. Многие, правда, говорят о моей талантливости. Но талантлив я преимущественно лишь в любви, такова уж моя природа.
Музыка это пространство, где я становлюсь очень сильным. Где мне даровано могущество - ценой огромной работы, которая мне в радость.
Музыка делает меня счастливым- с меня словно спадает бремя ненужных обязанностей, когда я беру в руки скрипку.
Скрипка всегда учила меня обращению с самыми разными женщинами - женщины наслаждаются нежностью, и неистовством, гармонично сменяющими друг друга, и струны тоже обожают нежность и страсть.
С юности знаю главное правило любви и неукоснительно следую ему- лишь много отдающий- истинно счастлив.
Всегда возводил на трон своих женщин. Это доставляет мне огромнейшее удовольствие - вот и всё. Любовь не возможна в режиме экономических санкций между двумя людьми. Мужчина, стоящий в цветочном магазине и мучительно, скрупулёзно или мелочно раздумывающий, девять роз ему купить или тринадцать, никогда не зажжёт в женском сердце любви.
Любовь это щедрость, полёт и ослепление, дарующее… ясновидение. Причём, щедрость подпитывается отнюдь не внушительным капиталом. Скрягой можно быть и с большими деньгами. Расточительность в любви и для любви рождается только сердцем. Средства обрадовать женщину всегда можно найти - было бы только желание и воображение.
Адель являлась редкой, я бы даже сказал, редчайшей женщиной - она не умела кокетничать, зато ей оказался отпущен куда более рафинированный дар - она была воплощением соблазна. Вслед нам очень часто оборачивались целые улицы. Не потому что мы смотрелись невероятно красиво, а потому что красива была наша любовь.
Мы устраивали свидания на открытых крышах, и я играл для неё на высоте двенадцатого этажа. Шопен рвал душу, ветер ерошил волосы, а белые голуби вальяжно ходили, перемещались по карнизу.
Я играл, а она слала мне воздушные поцелуи. И улыбалась именно тогда, когда мне требовалась её улыбка, и печалилась, когда струна…почти обрывалась от драматизма мелодии.
Зимой мы пили глинтвейн из смешного, красно-синего термоса в заснеженном, ослепляющем своей белизной парке и целовались под неодобрительное бурчание дворника - надо же в России есть дворники, не одобряющие влюбленных!
В Греции её принимали за гречанку, в Крыму - за татарку. Она естественным образом принадлежала тому пространству, где мы оказывались и иногда я почти ревновал её даже не к людям - к бульварам, морям и горам.
В Варшаве она произвела сущий фурор, когда отважно вышла, выскользнула из отеля в самом сердце города, в невероятном, сумасшедше – прекрасном, многоярусном платье с истинно королевским шлейфом. Оно сидело на ней столь идеально, что и предположить было невозможно: этот шедевр всего лишь из красиво раззолоченной бумаги. Я подарил ей этот наряд - шутки ради - в комплекте с роскошным, вечерним платьем из серой, струящейся органзы с высоким воротом, сплошь расшитом разноцветными жемчужинами..
Она была истинной женщиной-ребёнком, и потому золотой блеск, короткая жизнь этого недолговечного материала и в особенности его вкрадчивое, карнавальное шуршание вызвали в ней безудержное стремление примерить именно этот туалет! И поляки, которых отнюдь не удивить красивыми женщинами, ломали шеи, когда она, томная и гордая одновременно, похожая на ожившую фарфоровую куклу, сбежавшую из винтажного магазина, расточала свою красоту улице, воздуху, небу. Она была больше, чем красавицей, она была красотой во плоти.