И, конечно же, кто бы сомневался, мы угодили с ней под дождь. Под безудержный ливень! Ангелы улиц, похоже, возжелали полюбоваться её наготой, потому что дождь возник из… ясного дня! Ничто не предвосхищало такого разгула стихии. Мы вымокли насквозь! От платья остались одни жалкие ошмётки, а под бумажным одеянием на ней - абсолютно в её привычках!- не оказалось ничего! Не зная, плакать мне или смеяться, я стащил с себя рубашку и закутал эту чертовку 44-го размера в размер 56-й.
-Я похожа на огородное чучелко?- спросила она самым невиннейшим голосом
-Ты похожа на девочку Элли.
-А ты Гудвин? – начала озорничать она.
-Не, я не Гудвин! Я - безмозглое чучело, позволившее тебе так обрядиться.
Она стащила с себя ставшие ненужными туфли, а я подхватил её на руки. Это одно из самых светлых воспоминаний в моей жизни - она, я и тот неистовый ливень. И влажность её кожи, и её мокрые, разметавшиеся локоны на моих плечах. И её прохладные губы, жаждавшие моих губ и их дождавшиеся.
Когда мы ужинали в кофейнях, она умиляла гарсонов сначала своими сеансами гадания, потом - щедрыми чаевыми.
Она не просто укладывала деньги в открытки со счетами. Адель умела мастерить из купюр оригинальные фигурки-розочки, человечков.… Иногда прикладывала к банковским билетам маленькие флакончики элитарных духов. Розовые, зелёные бирюзовые. Пузырёчки-фигурки в виде вишен, яблок, венецианских масок. Она любила и умела дарить. Но - если честно - моя любимая не особенно жаловала кафе. Куда больше любила пить кофе дома. Под мою скрипку.
-Ты меняешь пространство, - говорила она мне,- вокруг меня, в ореоле этих божественных звуков рождается новая Вселенная. Или даже нет, не так - Вселенные.
-Вы льстите мне, мадмуазель, - отбивался от столь неслыханных комплиментов я.- Звуки Вселенной принадлежат Моцарту. Или Петру Ильичу.
-Неа, - мотала головой она - Моцарт и Чайковский давно унесли свои ноты с собой. Каждый исполнитель строит свой, личный Дворец из их звуков. В твоём Дворце мне радостно жить. Может, именно твой Моцарт и продлевает мне жизнь.
Я галантно кланялся. Отшучивался. Слов нет, мне было приятно, но я не особо верил в её изысканные любезности. А потом…Что значит « Моцарт продлевает жизнь»?!
Она не спешила отвечать на мои вопросы. Меланхолично гадала на кофе. Звякала ложечкой по дну кофейной чашки. Накручивала локоны на свой указательный палец. Иногда смеялась невпопад. Но чаще смешила меня какими-нибудь забавными гримасками или словами.
Я обожал покупать ей новые вещи. Она выплывала из примерочной каждый раз - как новая женщина. Она придавала обновкам шик. И непередаваемое очарование.
Ей шло буквально всё - романтичный стиль, и классика, и андрогинный стиль- хотя она в любом из них была победоносна женственна.
Иногда мы задёргивали занавески в примерочных, и я медленно переодевал её. Попутно – обсыпая поцелуями…Продавщицы, когда мы, наконец, выбирались из примерочных, взирали на нас - кто осуждающе, кто с плохо скрытой завистью, кто-с добродушным восторгом. Но куда чаще нас, вдвоём, все вокруг воспринимали радостно и благосклонно, и это была вовсе не моя заслуга. А исключительно ее - Адель. Я- человек довольно сумрачный. И сдержанный. Сияющим и мега-эмоциональным я становился только в обществе Адель и скрипки. Моя возлюбленная буквально расточала и источала радость, а всё живое это чувствует. И радость ублажает и озаряет даже самые чёрствые сердца, ей невозможно противостоять.
Вообще, если честно, то мы, конечно, вели себя в разных бутиках и торговых центрах не самым пристойным и корректным образом…Мы дурачились. Мы валяли дурака и…даже манекенов. Мы смеялись, как дети. Мы ловили счастье, разлитое в воздухе.
…А потом она заболела. Очень серьёзно заболела. И ничего не говорила о своём недуге. Я догадался сам. Когда её худоба перестала быть рафинированной, а стала-сначала - настораживающей, а потом - почти нереальной, пугающей. Я предложил ей немедленную поездку в Израиль. Или в Германию. Она улыбнулась и… отказалась. Я настолько спятил, что начал списываться с шаманами из Монголии. С последователями Саи Бабы из Индии.
Я бурно ругался. Не менее истово божился. Я богохульствовал. Был готов на что угодно - лишь бы уцелела она. Моя любимая гасла. И просила меня только об одном: не бросать скрипку. Играть для неё. До самого конца. В коридоре больницы, когда её увозили от меня, она - почти что потребовала меня играть для неё и не оборачиваться, когда её, как она выразилась, «чёртова коляска» будет греметь мимо меня.
-Я страшная, - твердила она. – Я бледная, тусклая, безволосая. Почти мертвец.
Я не видел её безволосой. Для меня она всегда была и остаётся в сиянии своих пепельно-платиновых прядей.
Когда любимая гаснет - любовь разгорается ещё сильнее и божественней, ещё болезненней и драматичней.
Я ненавидел её просьбу об игре в больнице. Это противоречило всем моим убеждениям и внутренним установкам.
Я никогда и ни к кому не ходил со скрипкой, как частное лицо. Играть в ресторане- на юбилее или на каком-нибудь капустнике в загородном особняке , в обществе самых элитарных персон, даже за самый впечатляющий гонорар или по приятельству, никогда не было моим стилем.
Всю жизнь я играл только и исключительно на сценах. Я играл для своего зрителя, но никогда не сближался с ним - мне этого не требовалось. К тому же, в связи с моим музицированием, в больнице случился жуткий переполох. Они все - и больные, и здоровые воспринимали меня, как звезду, знаменитость, позволившую себе эпатаж. Никто почему-то не понимал, что я уже почти что… вдовец, выполняющий последнюю просьбу. Просьбу умирающей, которую я любил, похоже, куда больше обожаемой мной Музыки. Она умерла в реанимации, а я -болван из болванов!- проспал её смерть на тесном, маленьком диванчике в коридоре. Я отключился на этом диванчике, не смотря на то, что у меня дико затекли ноги. Вырубился, потому что до этого не спал почти трое суток. Когда она умерла, моя скрипка упала. Но - вот чудо!- не разбилась. Только вскрикнула. Готов поклясться - я услышал голос несчастного и осиротевшего существа.
Я поднял скрипку. И всё понял. Я не пошел в палату, потому что её там уже не было. Прекрасность оказалась разъята и уничтожена. Мне не хотелось смотреть на жалкие черепки от той восхитительной амфоры, которой было её тело. Я не хотел взирать на золу. На то, что было уже не ею. На то, что уже не имело к ней никакого отношения.
Я прижал к себе скрипку. Смычок лёг на струны. Та, что так любила эти звуки, босая и чистая, прекрасная и цветущая скользила по коридору мимо меня. Я не видел её, я её чувствовал, почти осязал. И уже не сомневался: она не умерла совсем, просто куда-то переселилась, потому что такое чудо, как любимый человек ,не может уйти в никуда.
Я заиграл. Ни в Москве, в Большом зале консерватории, ни в самых культовых мировых концертных залах вроде Карнеги-холл я никогда не играл столь вдохновенно. Скрипка вела меня. Руководила мною. Гипнотизировала. Снимала проклятья. Разжимала тиски. Одна за другой начали распахиваться двери палат, двери, за которыми лежали, стонали, умирали люди с безнадёжными диагнозами.
Послушать меня высыпал самый невероятный народ-с бритыми головами, опутанный проводами систем, в ужасных, примитивных, грубых больничных шлёпах.…Здесь же толпились медики - хирурги и терапевты в зелёных и белых халатах… Врачи, пациенты, медсёстры и санитарки, словно зачарованные, слушали меня. Юные и старые лица. Лица, пытающиеся улыбаться. Многие - улыбались скверными зубами, от вида которых охватывала оторопь. Неказистые, худые, сожранные болезнью лица и такие же худосочные, далёкие от привлекательности фигуры…Господи, как они слушали меня! В происходящем почти не было моей заслуги, поверьте. Великая скорбь и великая любовь водили моей рукой. Смычок стал лёгким, как пёрышко колибри. Я даже не помню, кого из гениев Музыки я играл в тот, чернейший день моей жизни. Просто сила моих чувств идеально преобразила прекрасную музыку в молитвы.
Любовь превращает мелодии в «Музыку сфер», любовь делает из музыки молитву.
Три месяца спустя несколько больных из той же клиники, где лежала Адель, написали мне исполненные благодарности письма - они полностью излечились от своих страшных диагнозов. Все эти чудесные люди, все эти милые чудаки предполагали причину своего избавления в моей скрипке. В моей игре.
Если бы скрипка могла спасать от рака, в скрипачи записывались с рождения.
Скрипка это всего лишь музыкальный инструмент. Пока она не обожествлена прикосновением скрипача, она - ничто. Даже если это Страдивари или Гварнери.
Кто- то - спятить можно!- даже назвал меня Орфеем. Комплимента, более прекрасного, музыкант просто не может услышать.
И ничего ужаснее не может услышать мужчина, который так и не спас свою Эвредику.