Скрипач терпеливо выслушивал мои лингвистические изыски и лишь иногда довольно хмыкал, когда я выдавала что-то совершенно невменяемое. Я его веселила. Но, когда меня начинало слишком уж заносить, он легонечко хлопал меня по заднице, чтобы я успокоилась, чем вызывал у меня новый всплеск невообразимой ругани.
Уже у себя дома он под мои возмущенные вопли снял с меня блузку и внимательно осмотрел рану. Потом сходил на кухню и принес нож, пузырек с бесцветной жидкостью и аптечку. Несмотря на то что я была пьяна, до меня все-таки дошло, что готовится операция. Взвизгнув, я как ошпаренная отшатнулась от него и попыталась прорваться в коридор. Врезалась головой в косяк и с тихим стоном осела на пол.
— Не надо, — жалобно взмолилась я, — мне больно. Я лучше завтра в поликлинику схожу, там наркоз сделают…
Накалив нож над газовой конфоркой, он принялся выковыривать из моего плеча застрявшую там пулю. Я повизгивала, как голодный щенок, но больше орать не решалась, чтобы не разозлить человека с ножом в руке — вдруг он разозлится и перережет мне горло. А что, от него можно ждать любой подлости.
Но когда, после того как пуля была извлечена, он собрался зашивать рану, я запротестовала более активно.
— Нет, не хочу. Я не тряпочка, чтобы меня по живому шить. Я буду кусаться и царапаться, я вообще тебе сейчас горло перегрызу, если ты не уберешь от меня свои руки. Без наркоза я не согласна на это зверство.
Тогда он плеснул в стакан бесцветной жидкости из пузырька и протянул мне.
— На, выпей, — приказал таким тоном, что ослушаться я не решилась, лишь спросила:
— Это яд?
— Ага, — с улыбкой согласился он, — стрихнин. Успокойся, это наркоз, но для тебя это действительно яд.
Я зажмурилась и выпила.
Мама родная!
Мне показалось, что я влила в себя расплавленный свинец! Дыхание перехватило, все внутренности обожгло, словно утюгом. Я даже заорать не могла.
— Ч-что эт-то? — заикаясь, спросила я.
— Всего лишь спирт, — спокойно ответил он.
А потом я уже совершенно ничего не помнила.
Проснулась среди ночи и долго не могла понять, где я и что со мной произошло. Голова болела так, что я лишний раз боялась ее повернуть. Все тело было покрыто холодным липким потом, и так хотелось пить, как будто я накануне, как те несчастные мышки, весь вечер грызла кактус, причем запивала его исключительно помоями. Болело все тело, каждая мышца, каждая клетка, мне казалось, что болело даже одеяло, которым я была укрыта. Из груди у меня вырвался глухой стон.
— Что, проснулась? — услышала я участливый голос. — Худо тебе?
— Я умираю, — вырвалось у меня едва слышное признание. — Убей меня, чтобы не мучилась. Что со мной такое происходит?
— Ничего страшного, это всего лишь похмелье, но похмелье жесткое. С твоей непереносимостью алкоголя тебе лучше бы даже не нюхать спиртное.
— А я и не нюхала, — заплакала я от жалости к себе, — сама не пойму, зачем я это сделала. Мне так плохо…
— Это пройдет, — успокоил меня он.
Тут я обнаружила, что лежу почти голая, в одном только нижнем белье. И сразу же в голове возникли нехорошие подозрения. А как же, ведь я у него дома, совершенно невменяемая — делай со мной все, что захочешь…
— Что ты со мной сделал? — спросила я, холодея от ужаса.
— Ничего особенного, — ответил скрипач, смеясь, — всю ночь тебе тазики носил, даже устал немного. Вот сижу и жду, когда тебя опять потянет блевать. Ну, ты, конечно, сильна, мать!
— Тазики? — удивленно переспросила я. — И это все?
— А чего бы ты еще хотела? — он поднес мне стакан холодной воды, в котором медленно растворялась белая шипящая таблетка.
— Н-ничего, — икнув, произнесла я, все еще не веря в такое счастье. — И ты меня не тронул? Совсем не тронул?
Он нежно поглаживал меня по перевязанному плечу, успокаивая.
— Маша, хоть ты и называла меня извращенцем, но, поверь на слово, я никогда не воспользуюсь беззащитным состоянием женщины. Это не интересно. Поверь, когда-нибудь ты сама меня об этом попросишь…
— Об этом даже не мечтай!
— Я не мечтаю, я знаю, — уверенно заявил он. — Да уж, если бы все желания людей сбывались, то на Земле наступил бы настоящий ад.
— Это точно, — согласилась я, вспомнив, как желала ему смерти. — Как-то читала у Шефнера такой стих: «Взгрустнув о молодости ранней, на склоне лет рванешься ты из ада сбывшихся желаний в рай неисполненной мечты». Как верно замечено!
— Ну, — успокоил меня он, — твоя ранняя молодость только началась.