— Я… я, — заикаясь, начал Фома, но дьявол тут же его перебил:
— Ты хочешь рассказать мне о красавице Кинегунде, проститутке, которую вы делили пополам с одним богатым евреем? Что ты замолчал или думал, что я об этом ничего не знаю? Смешно. Все, Фома, ты мне надоел. Сейчас я уйду, а ты бросишься меня искать. Не ищи напрасно, я сам приду к тебе тогда, когда сочту нужным.
Внутри у Торквемады полыхал огонь. Обида, злость, страх, жажда мести — все эти чувства буквально сжигали его, как тогда, много лет назад, когда его любовь отвергли. Он застонал от нахлынувшей боли. Эта дрянь, эта сучка посмела отказать ему! Она сбежала в Гранаду с каким-то мавром…
Дьявол тихо засмеялся, но на этот раз в его смехе не было никакого холода, лишь немного яда, совсем чуть-чуть, но и этого было достаточно, чтобы Великий инквизитор потерял голову от злости. Он вновь попытался вскочить, но тут же упал на пол, как подкошенный, и уже снизу смотрел на нависшего над ним дьявола. Унизительно, больно, обидно… Душа Великого инквизитора требовала мести, но голос черного человека его остудил:
— Ничего ты мне не сделаешь, но на всякий случай запомни: мы еще раз увидимся с тобой, но… — дьявол замолчал.
— Что «но»? — не выдержал Фома. — Что ты хотел сказать?
— Это будет перед твоей смертью, — спокойно продолжил дьявол и не спеша вышел из хорошо охраняемого кабинета Великого инквизитора…
Подлетев к знакомому окну, дьявол немного замешкался, размышляя над тем, стоит ли ему навестить соседку или дать девочке немного отдохнуть от его шуток.
Ник сразу почувствовал его присутствие. В отличие от других людей, которые никак не реагировали на это бестелесное существо, Николай Морозов всегда знал, когда дьявол рядом. Всегда в такие моменты в его душе начинала звучать «Дьявольская трель» Тартини, но не та, какой ее запомнил композитор, а та самая, подслушанная во сне, когда сам дьявол играл ему ее на скрипке.
— Вернулся, — грустно сказал Ник, чувствуя, как чужая сущность проникает в его тело, — а я-то надеялся…
— Мальчик, — поучительно произнес дьявол, — тебе не на что надеяться. Мы заключили договор, и я всегда буду возвращаться, потому что я так хочу.
— Но я больше этого не хочу!
— Об этом надо было думать раньше, — в голосе дьявола не было ни издевки, ни превосходства, только легкая грусть. — Почему вы никогда не задумываетесь о последствиях своих поступков? Хочешь, я тебе покажу сейчас, что ты потерял?
— Я и без тебя знаю, что потерял, — окончательно вышел из себя Ник, — я потерял свободу. Но я был слишком мал, чтобы это понимать…
— Хуже, мой мальчик, все гораздо хуже, — возразил дьявол, — ты потерял несоизмеримо больше, ты потерял свет!
Ник не понял, что ему попытался объяснить его «квартирант», но почувствовал, что в этих словах есть что-то важное, настолько важное, что лучше этого и не знать.
— Почему ты сбежал без моего ведома? — строго спросил дьявол.
— Потому что я так захотел! — ответил с вызовом молодой человек. — А что, нельзя было? Это ведь мое тело, и я тоже имею право им распоряжаться.
— Это НАШЕ тело, — поправил его дьявол, — и ты должен был меня дождаться, прежде чем что-то предпринимать.
— Если это, как ты говоришь, НАШЕ тело, то почему ты позволяешь себе принимать единоличное решение, даже не поинтересовавшись, хочу ли этого я? — взорвался Ник. — Или здесь играют роль только твои амбиции, а мои чувства не так уж важны?
«Вот так всегда, — подумал дьявол, — они видят и слышат только себя и не хотят при этом замечать свою вину, свои недостатки и просчеты».
— Ник, — объяснил он устало, — если ты был чем-то не доволен, то почему не стал возражать? Никогда, слышишь меня, никогда ты даже не попытался возразить мне. Никогда не пошел против моей воли. Так какие у тебя могут быть ко мне претензии?
Скрипач встал и достал из футляра свою скрипку и заиграл. Это была удивительная музыка, которую не дано было услышать ни одному смертному. Музыка, рождающая свет. Не обжигающий сетчатку глаз свет солнца, не дрожащий, едва заметный в ночи огонек свечи, не равнодушно-холодное сияние ламп и прожекторов, нет, это был совершенно иной свет.
Ник почувствовал, как покидают его все обиды и тревоги, как исчезает боль, как становится на душе тихо, спокойно и тепло. Хотелось смеяться и петь. Свет казался живым и нежным, он гладил Ника по голове, что-то шептал на ухо, и все, что мучило парня в этой жизни, растворялось в нем, исчезало, уступая место блаженству, описать которое он никогда бы не смог, даже если бы очень захотел.