Ты забрал его, Творец.
Забрал, когда ему было всего лишь тридцать семь, оставив меня с мамой в той вонючей хрущёвке.
Ты забрал того, кто верил, а её… её Ты что, оставил мне в наказание? Мне?! Чтобы я смотрел, как моя мать превращается в алкоголичку, которая тонет в бутылке и мужиках?! Ты думал, я стану сильнее? Ха!
Я стал тем, кто верит только в ценник и в силу подписи на контракте. В мир, где копейки превращаются в тысячи. Таков Твой замысел? Прекрасный замысел, ничего не скажешь. Аплодирую.
Вспомнил, как тогда, после смерти отца, я стоял у окна с решётками в своей маленькой комнате, которая потом досталась Кате, глядел на небо, и шептал: «Почему?». Мать тогда уже пила… Сейчас я думаю, как славно, что Катя всё же появилась позже, что Катя не знала нормального отца. Нет, это ужасно, конечно же, я горько опечален тем, что малютка не получила нормального детства! Но, слава тебе, Творец, ты избавил её от моей муки - муки помнить, каким всё было и каким могло быть, видеть, во что превратилась некогда прекрасная семья. Катюше не с чем сравнивать, она не потеряла Рай. Она в нём никогда и не была... У неё не было образца порядочности (я уж точно не порядочный), от которого можно было бы отталкиваться в своих ожиданиях от жизни, нет памяти о светлом прошлом, которая делает настоящее особенно грязным.
Даже не знаю, мне плохо или всё же душу греет от того, что моя маленькая сестрёнка верит, что мама может «исправиться»? Она видела побои на её теле, слышала крики, битую посуду, выкидывала пакеты с пустыми бутылками, но всё равно верит в лучшее.
Я всё же поднял взгляд в небо.
— Я благодарен Тебе за Катю, за то, что у меня есть такая чудесная сестра, но… зачем ты послал Катю ей?! В мире столько прекрасных семей, которые хотят ребёнка и не могут его зачать, а ты посылаешь дитя алкоголичке?.. Потихоньку выводишь мою сестру на карниз, да?! Чтобы я снова стоял и смотрел, как очередная женщина, которую я люблю всей душой, приближалась к краю, и я ничего не мог сделать?! Как тогда, когда я пришёл забрать её, а она выбрала остаться?! С ней! С этой тварью!
Захотелось расхерачить окно к чёртовой бабушке!
— Ты смеёшься надо мной, да?! Нравится потешаться?! Кидаешь мне этих ангельских созданий – то Катю, то Софью с её картиной – чтобы напомнить, какой же я кусок дерьма?! Что я могу купить всё, кроме чистоты и святости?!
Я заорал в небесную пустошь, сжимая кулаки с такой силой, чтобы на ладони проступили багровые лунки.
Какой придурок!
Ору в небо, в потолок, в пустую квартиру, как тот пацан, который когда-то кричал в подушку, чтобы не сорваться на матери.
Поворачиваюсь спиной к шумному городу, к огромному, безразличному небу, которое молчит. Всегда, чтоб его, молчит.
— Ладно, — я шмыгнул носом, запустил пальцы в волосы и закивал, будто бы поддакивая своему немому собеседнику. — Забыли. Заболтался я, извини. Ну… за то, что наговорил. На меня находит, ты же знаешь. Иногда полезно выговориться.
Не знаю, почему, но мне бы хотелось, чтобы за спиной раздался гром или мигнула молния.
Увы.
Я отошёл от окна, сел на диван, уставившись в пол. Меня будто бы выжали, как тот лимон. Стрельнуло в висках. По-хорошему, надо идти спать, но сон как-то не идёт.
Раньше я не верил в демонов. То есть, я знал, что они теоретически существуют на страницах религиозных трактатов или в бреду фанатиков, но всегда считал, что они могут оказать воздействие на ментальное здоровье исключительно слабых людей, тех, кто не умеет держать удар и прогибается, лишь бы оставаться удобным. Но потом в нашу семью пожаловала Водка. Да-да, не просто бутылка с прозрачной отравой, а Водка с большой буквы. Вот это настоящий демон, который выбирает жертв по прихоти. Она смыла память об отце и захватила тело моей матери, которая склоняется нынче перед алтарём из стеклянных стаканов и дешёвого пойла.
Я скучаю по семейным завтракам, по звонкому смеху, когда вся семья смотрела глупую комедию, и мне ужасно мерзко понимать, что нынче причастие для моей матери – глоток из горлышка, а святые дни наступают, когда приходит получка, аванс, или продажа любой вещи из дома, будь то даже отцовские часы. Единственная её исповедь – ночные истерики с клятвой «завязать» и рыдания в подушку, пока дневную службу заменяет пьяный сон на засаленном диване, где она лежит, раскинув руки, как распятая, а я, мальчишка с нарастающей злостью в груди, стою над ней, размышляя, сколько же ещё смогу это выносить, прежде чем сам сломаюсь.
В шестнадцать мне частенько приходилось вызывать матери скорую или отмывать её от рвоты, когда она, спотыкаясь, ползла в ванную, пока её глаза, некогда ясные, как летнее солнце, смотрели сквозь меня. Тогда мне пришлось использовать свою детскую смекалку, чтобы прятать от неё деньги в старых книгах, которые она перестала читать, или ключи в морозилке. Думал, таким образом смогу перехитрить демона, но на деле только оттягивал неизбежное.