Я пожал плечами.
— Симпатичная, всегда при параде. Губы накрасит, каблуки наденет.
— И она наверняка будет в платье и на шпильках, даже если это шашлыки на траве.
— Скорее всего.
— А я, значит, в джинсах и свитере, с мятой косой и без макияжа?
Я насторожился.
— Ты же не думаешь, что это важно? Главное, чтобы тебе было удобно, и чтобы ты не парилась.
— Я знаю. Всего лишь представила картину, где она вся такая гламурная, а я в джинсах.
— Тебе взять новые джинсы?
— Нет! — она аж вскрикнула. — Я к тому, что ты меня раззадорил, и я теперь точно не могу явиться в чём попало. Хочу, чтобы ты смотрел на меня, а не на неё.
— Я всегда смотрю только на тебя.
Она поднялась с дивана и чмокнула меня в губы.
— Я знаю, Громов. Я просто дразнюсь. Спасибо, что предупредил. Буду иметь в виду.
Из Катиной комнаты донеслось:
— А пиццу когда заказываем?
— Скоро, солнышко! — крикнул я. — Слушай, а что там Аркаша? Не отстаёт?
Софья помрачнела, потянулась к телефону.
— Открывай. Что он пишет?
Она протянула телефон мне. Я пробежал глазами по сообщениям. Их было много, штук двадцать за последние два дня.
«Софья, я знаю, что ты с ним. Я видел, как ты изначально ушла с ним тогда, на выставке. Он использует тебя, как использовал всех».
«Он убийца, Софья. Я поеду в наш посёлок, найду людей, поговорю с ними. Я докажу всем, что он уничтожил школу и людей. И тебя уничтожит, если не одумаешься».
«Ты просто очередная его игрушка. Когда наиграется − выбросит».
Я пролистал дальше. Были истеричные сообщения, были жалкие, были угрожающие.
— Он не знает, — сказал я, возвращая телефон. — Он блефует. Видел нас вместе, да, но ничего не знает наверняка. Всего лишь пытается давить на тебя.
— Но всё равно неприятно, — Софья вздохнула. — Он пишет, что поедет в посёлок и найдёт тех, кто расскажет про маму...
— Не найдёт, — перебил я. — Там все знают, что ты её дочь. И все знают, что я приезжал. Если он сунется, ему быстро объяснят, кто прав, а кто − нет.
— А если он действительно что-то раскопает?
— Я всё признал. В интервью, помнишь? Я не скрываю, что мы виноваты. Но мы это исправляем.
Софья замолчала, теребя край футболки.
— Слушай, — я снова взял её за руку, — я не понимаю, почему он так вцепился в тебя? Ну, cжёг я картину. Ну, обидно. Но писать тебе каждый день, угрожать?..
Она потупила взгляд в пол. Я не люблю такие реакции. Они говорят сами за себя.
— Соф?.. Давай, говори, что ты хочешь мне сказать, но что я не должен знать.
Молчание. Она всё ещё смотрит в пол, и я вижу, как её пальцы тянутся вновь сжать край футболки. М-да уж, этот жест не просто нервозность. Это попытка спрятаться, закрыться, уйти от ответа. Катя так делает, когда не хочет говорить о матери. Я сам так делал в детстве, когда врал про синяки.
— Софья, посмотри на меня.
Она виновато поднимает глаза.
— Что ты от меня скрываешь?
— Ничего.
— Врёшь.
Вижу, как она сглатывает. Брови хмурятся. Замечательно. Просто замечательно. Мне силком слова из тебя вытягивать?
— Что. Я. Должен. Знать?
— Как раз-таки знать ты ничего и не должен! — возмутилась она и снова потупила взгляд. — Я… ошиблась в тебе.
— В смысле? — меня аж передёрнуло.
— Я имею ввиду, в хорошем смысле, — быстро добавляет она, но легче не становится.
— В каком хорошем? — я уже хмурюсь. — Ты хотела сказать, что ошиблась во мне, но не в том смысле, что я хуже, а в том, что я... что?
Она молчит, снова кусает эту несчастную губу, там скоро уже раны появятся. Потом делает глубокий вдох и на одном издыхании, глядя мне прямо в глаза, выпаливает:
— Я думала, ты конченый мудак, Женя.
Я офигел. Слышать такое от неё? Ну, да, в принципе… Чего удивляться? Я и есть мудак. Был. Но… у меня нет слов. Погоди-ка, она же… Мы же… Стоп. Она знала, какой я, когда мы встретились в галерее. Об этом же я говорил перед тем, как остался в квартире её мамы… Я что-то ничего не понимаю.
— И… давно ты так думала?
— С самого начала. Когда увидела тебя в галерее, когда ты говорил про картину. Думала: вот он, типичный богатый урод, который привык покупать всё, включая людей. Который уверен, что деньгами можно закрыть глаза любому и вытереть ими же свои запачканные руки.