Всё верно, я такой и был.
— Я и сейчас так считаю, — говорю я. — Деньги решают почти всё. Только...
— Только ты не такой, — перебивает она. — Вернее, ты такой, но не такой.
Что? Ничего не понимаю. Я молчу. В горле ком.
— Я думала, ты гандон, Женя. Конченый, самовлюблённый, циничный. — Она вдруг улыбается сквозь слёзы. Почему на её глазах блестят слёзы?! — А ты просто... человек. Который ошибался. Который боится. Который любит.
— Соф…
— Я не договорила, — она прикладывает палец к моим губам. — Когда же я увидела тебя настоящего, то поняла, что тот парень, в которого я влюбилась, никуда не делся, а всего лишь спрятался.
— Так, — говорю я осторожно. — Хорошо. А почему ты мне это говоришь?
Она отводит взгляд и начинает теребить пальцы. Перебирает их, сжимает, крутит. Я даже пугаюсь, что она сейчас выломает себе суставы. Такой нервный жест я вижу впервые.
— Потому что... — она запинается, сглатывает. — Я тебе как-то сказала, что мы похожи.
— Помню. И ты имела в виду, что похожа на меня? На того самого мудака, который привык покупать всех и вся? Да?
Она судорожно кивает, не поднимая глаз. Пальцы продолжают свой нервный танец.
— Значит, ты хочешь мне сказать, что ты...
Я замолкаю, давая ей пространство. Она должна закончить сама. Софья шмыгает носом и выдавливает из себя, совсем тихо, виноватым голосом:
— Потому что я... я не очень хороший человек.
— Угу, — киваю я, сохраняя серьёзное лицо. Внутри всё сжимается от нежности и тревоги. — И в чём же проявляется этот твой «не очень хороший человек»?
Она молчит. Пальцы теперь сцеплены в замок.
— Соф, — я чуть наклоняюсь, чтобы заглянуть ей в лицо. — Я не буду уговаривать. Если не готова − не говори. Но если хочешь, чтобы я понял, расскажи.
Она утыкается носом мне в шею, замирает, и я думаю о том, что у каждого из нас есть скелеты в шкафу. У неё − свои, и, если она пока не может их показать, я подожду. Научен уже.
— Жень, — вдруг шепчет она, не отрываясь от меня.
— М-м?
— Я сейчас скажу кое-что. И ты, наверное, разозлишься.
— Не отрицаю.
Она отстраняется, смотрит мне в глаза.
— Помнишь, я говорила про Аркадия? Что мы друзья детства?
— Помню.
— Он знал про маму. Всё знал. Про школу, про то, как вы её закрыли, про то, как она болела, как умерла. Я ему рассказывала. Доверяла. Когда он узнал, что на благотворительном вечере будешь ты, у него созрел план. Ему нужна была я. Как модель для картины, да, но не только. Он хотел, чтобы мы с тобой встретились. Чтобы я… чтобы я втёрлась к тебе в доверие. Узнала побольше, а потом рассказала ему. А он бы это использовал.
У меня внутри холод отливает куда-то вниз. Я смотрю на неё и жду продолжения.
— Выставка была закрытая, просто так туда не попасть. А с ним, как с художником, я могла пройти. И он меня уговорил. Сказал, что это шанс и для него, и для меня, что я смогу посмотреть на тебя вживую, понять, что ты за человек, а заодно…
— Заодно собрать компромат, — заканчиваю я за неё.
Она кивает, не отводя взгляда.
— И что дальше?
— А дальше случилось то, чего никто не планировал. Картину выставили на аукцион. Аркадий не знал, это правда. А когда ты её купил и сжёг… — она запинается, — я вдруг поняла, что всё идёт не по плану. Что ты не такой, каким я тебя представляла.
— И?
— Дальше ты всё видел. Я послала его в ту же ночь. Когда ушла, написала всё, что о нём думаю, и заблокировала везде. А он… ты знаешь. что было дальше. Статьи, угрозы, теперь вот эти сообщения.
Я молчу, обдумывая услышанное, и понимаю, что меня её тирада совершенно не злит.
— Жень, скажи что-нибудь, пожалуйста.
Я смотрю на неё. На её глаза, в которых страх и надежда одновременно. На руки, которые снова начали теребить край футболки.
— По идее, прямо сейчас я должен быть взбешён. Должен устроить феерическую драму, из-за которой мы разругаемся в хлам. Должен найти адрес твоего Аркаши, приехать к нему и набить морду так, чтобы он забыл, как тебя зовут. А ты должна собрать вещи и уехать обратно в свой посёлок, рыдая в такси. Такой кульминации ты ждёшь?
Она сглатывает. Глаза становятся огромными.
— Но, Софья, — я беру её за плечи, — ты кое-что забыла. Мне тридцать четыре года.
Она моргает, не понимая.
— В девятнадцать я бы реально взбесился. Посчитал бы тебя предательницей, решил, что все бабы одинаковые, и ушёл бы в закат с чувством глубокого морального удовлетворения от собственной драмы. В двадцать пять я бы, наверное, разочаровался. Решил, что ты ничуть не лучше остальных, и зря я вообще на что-то рассчитывал. Тоже красиво бы вышел, с гордо поднятой головой.